— Нет, не слышал я этой истории, — засмеялся Андрей. — Значит, пришлось-таки деду продать часы. Интересно, какую же лошадь это Воронов купил?
Дорожный инженер Валерия Владимировна приехала на концерт из Юлюкоски, куда заезжала по делам. Она танцевала «Умирающего лебедя» так изящно, что Мирья даже удивилась, почему она не стала балериной. Даже ее костюм, хоть он и был собственноручного изготовления, производил впечатление настоящего. Мирье не часто в жизни приходилось видеть балет, но в Москве Елена Петровна сводила ее на «Лебединое озеро». Танец Сен-Санса в исполнении Валерии Владимировны на маленькой сцене сельского клуба произвел на нее не меньшее впечатление, чем балет Большого театра. Сперва Мирья видела только из последних сил цепляющуюся за жизнь умирающую птицу, которую ей было жаль. Потом смерть лебедя представилась ей чем-то большим, величественным, гимном жизни, красоте, чистоте...
И вдруг она вспомнила сцену, невольной свидетельницей которой оказалась вместе с Вороновым в общежитии поселка, и на душе стало горько. Валерия с таким самозабвением отдается искусству, высоким и чистым мыслям, а дома пьяница муж... Как это несовместимо!
Ирина пела русские, карельские, финские песни. Слушая Ирину, Мирья пожалела, что согласилась петь. Хорошо еще, что она выступает не сразу после Ирины. Вот Нина декламирует стихи... и уже объявили ее выступление. Когда Мирья вышла на сцену, ей казалось, люди смотрят на нее недоверчиво. Валентин ободряюще кивнул ей и опустил голову на баян.
Мирья запела. Начала она неуверенно, робко. Наверное, Валентин заметил это и стал играть громче. По мере того, как волнение у Мирьи проходило и голос ее зазвучал увереннее, Валентин играл тише. Мирья исполнила финскую народную песню «Летний вечер», потом «Подмосковные вечера» на русском языке. Слова песни она тщательно выучила. Она должна была петь еще и другие песни, но, допев «Подмосковные вечера», убежала со сцены. В зале долго и бурно аплодировали, но Мирья наотрез отказалась выйти на сцену: ей казалось, что хлопают только из вежливости, а если не из вежливости, то аплодируют баянисту, ей не за что.
Ирина бросилась обнимать Мирью.
— Мирья, ты пела просто чудесно, у тебя красивый голос, меццо-сопрано.
— Что мой голос! Напрасно я пошла после тебя выступать.
— Нет, я серьезно. Только вначале очень волновалась, а потом все шло хорошо.
Мать Вейкко была в больнице. Это чувствовалось во всем. Комната матери производила такое впечатление, словно в доме не жили. Кровать аккуратно накрыта, наволочки чистые и не помятые, стол и стулья, казалось, стоят недвижно на месте. В этой комнате Вейкко говорил вполголоса, словно мать дома и спит.
В спальне Вейкко и Ирины было много цветов. Даже зимой здесь росли китайские розы и герань. Круглый стол, стоявший посредине комнаты, был накрыт салфеткой, вышитой Ириной, и на столе в большой керамической вазе красовалась елочка.
Кухня, светлая и просторная, служила заодно и столовой. Посредине ее стояла новогодняя елка. На столе поблескивал никелированный самовар. Правда, не такой, какие раньше стояли в карельских домах, а электрический. Самовар в общем-то был не нужен, чай приготовить можно было быстрее и без него, но Ирина решила, что самовар придает дому уют.
Мирья стала вспоминать, имелся ли в их доме самовар, когда она была еще маленькая и жила здесь, в Карелии. Она хотела представить, какая тогда была мама. Молодая, красивая, иногда в ватнике, иногда в цветистом ситцевом сарафане. С тех пор Елена Петровна сильно изменилась, стала коренастой и полной, и лицо у нее теперь обветренное и грубое. Отца Мирья почти не помнила. Кажется, у него были густые темные волосы, они спадали на лоб, и он время от времени, читая при свете керосиновой лампы, отбрасывал их с глаз. Или, может быть, ей только так казалось. А вот был ли у них самовар, она так и не вспомнила. Ей тогда было три года...
Едва успели сесть за стол, как по радио начали читать новогоднее послание советскому народу. Первый тост подняли за наступающий Новый год, а второй тост сказал сам хозяин;
— Есть такой обычай — желать в новогоднюю дочь всем самого лучшего. Каждый желает своим друзьям и самому себе успеха, счастья, здоровья, желает тихой и спокойной жизни. Только нам тихая и спокойная жизнь не подходит, мы всегда в движении, всегда стремимся к новому и лучшему. Так что пусть будет побольше ветра и бури.
— Странный тост, — усмехнулась Ирина.
— Да, Мирья, такова жизнь у нас, у карел, — продолжал Вейкко, когда они выпили. — И не только у нас. Ветры и бури, только иногда временами затишье перед новой бурей.