На улице крепчал мороз. Сквозь тонкие края туч просвечивала луна. Снег поблескивал, отливая мягким спокойным светом. Заснеженное озеро казалось меньше, и дальние берега и острова словно приблизились к деревне, к теплу.
Мирья задумчиво смотрела в окно. «Это моя родина. Здесь я дома», — думала она.
Вейкко помешал ложечкой в чашке, задумавшись тоже над чем-то.
— Пей, а то остынет, — говорила ему Ирина.
Вейкко хотелось пофилософствовать.
— Как ты думаешь, Мирья, смогла ли бы ты объяснить кому-нибудь, кто не знает нашей жизни, хотя бы финнам, почему у нас еще бывает такое? Ну, например, вот такая глушь, только снег да снег кругом, — он посмотрел в окно. — Асфальта нет, машины тоже сюда редко ходят. Дикий край.
— Но ведь то же самое и там в глухих местах, — ответила Мирья.
— Или вот — почему у нас в магазинах не хватает многих товаров? А в Финляндии, говорят, если есть деньги, можно все купить, — продолжал Вейкко.
— Зато здесь то, что есть в магазине, каждый может купить, — возразила Мирья.
Ирина засмеялась:
— Странный спор... Коммунист Ларинен хвалит капиталистическую Финляндию, а девушка, выросшая при капитализме, — Советский Союз.
Мирья смотрела в окно, на освещенное луной озеро. Одна мысль ей давно не давала покоя. Правда, говорить об этом ей было трудно, потому что самой не все было ясно. Но она все-таки решила поделиться с Вейкко.
— Там было много книг, в которых рассказывалось о жизни в Советском Союзе. Здесь нет классов, нет классовой борьбы. Там у меня есть подруга Лейла, очень горячая девушка, она вся наша. Она сказала мне, что в Советском Союзе легко — только учись и честно работай. Здесь нет социал-демократов, которые досаждают тебе, здесь не надо быть все время начеку, чтобы не попасть в ловушку к буржуям. Ей, Лейле, труднее. Она обиделась, когда я уехала. Бежишь, говорит, от трудностей и борьбы. Но я не потому уехала... Ой, я не могу объяснить...
— Ты все правильно объясняешь, — сказал Вейкко.
— Мне запомнилась одна фраза, которую я услышала здесь. Один за всех, все за одного. — Мирья сказала эти слова по-русски и спросила Валентина: — Я правильно сказала? Это очень красивые слова. И хотелось бы, чтобы их вспоминали не только на собраниях.
— Ты хочешь сказать — чтобы так было и на деле? — спросил Вейкко. — Но разве у нас меньше делают, чем говорят?
Конечно, больше! — воскликнула Мирья. — Видишь, я не сумела сказать, что хотела.
— Нет, нет, говори. Мы тебя понимаем, Мирья, — заверил ее Валентин.
— Конечно, люди разные. Не все одинаково рассуждают и живут по-разному.
— Коллиев, например, — подхватил Валентин. — Он думает, что он честный. Только честный по-своему.
— Я не о Коллиеве, я плохо знаю людей. Не надо ни о ком говорить за спиной. Я вообще... Если человек хочет добра, а о нем думают иначе... Когда не доверяют...
— Кому не доверяют?
— Не мешай, — сказал Вейкко Валентину.
— Я вообще... Больно ведь тем, кому не доверяют. Но я не об этом... Я много читала о Советском Союзе. В книгах одно, а... поймите, мне надо еще ко многому, очень многому привыкнуть.
Ирина с грустной улыбкой посмотрела на Мирью, потом на мужа:
— Помнишь, Вейкко, я когда-то тоже читала романы. Но разве наша жизнь сложилась, как в книгах пишут?
Вейкко поморщился. Таковы они, эти женщины: стоит им открыть рот, так и знай, что брякнут что-нибудь. Вейкко кашлянул, как кашляют, когда поднимаются на трибуну и не знают, с чего начать.
— Вот, кстати, я вспомнил... — он обратился к Ирине. — Конечно, можно и не завтра это сделать, потерпит, но надо кого-то позвать починить каменку в бане.
— Так ее уже на прошлой неделе починили, — поджала губы Ирина.
Вейкко стал объяснять Мирье:
— Понимаешь, у каждого свой характер, свой...
— Да ведь Мирья не ребенок, — оборвала его Ирина. — Она же понимает, что не все у нас думают об общественной пользе. Скажи прямо — много у нас еще таких, кто думает только о самом себе. А есть еще и подлецы настоящие.
— Да, есть, всякие есть.
— И всегда будут, — Ирина говорила почему-то ожесточенно.
— Не знаю, всегда ли, — улыбнулся Вейкко. — Или, может, подлецы в будущем будут не такие, как теперь, будут лучше, чем те, кого мы не считаем даже подлецами, кого ничто не трогает, ни чужая радость, ни чужая печаль.
Я имею в виду равнодушных. За них не возьмешься, их ни в чем не обвинишь. Знаешь, какие они...
— Давайте лучше споем что-нибудь, — предложила Ирина. — Мы и так, Вейкко, верим, что ты мастер произносить речи.