— Вот «молнию» стали выпускать. В последнем номере была интересная картинка: в Хаукилахти пропал целый дом. Точно, целый дом. Кто-то, наверное, сунул его в карман и унес. Вот мы и нарисовали, как это происходило.
— Ишь, черти, — засмеялся отец. — Когда я был мальчуганом, у нас воровства не водилось. Правда, ходили воровать репу, но не потому, что у самих ее не было. А просто так — показать свою храбрость, интереса ради. Полезешь, вырвешь несколько репин — и тягу. Вот тогда-то репа и кажется самой сладкой. — Отец становился все разговорчивее. — Я тоже ходил воровать репу. Однажды ой как мне попало. Дед твой, отец нашей мамы, поймал меня и давай ремнем стегать...
— Ну, а потом-то он тебе простил? — с усмешкой спросил Андрей.
— Конечно, простил. Прошло несколько лет, встречает меня старик и говорит: «Ну бог с тобой, хоть ты и воровал репу, от тебя иначе не отвязаться — будь моим зятем».
— Заливаешь, — заметила мать, — такого он тебе не говорил.
— Вот так прежде жили. Только репу воровали, уж потом, через много лет, стали деньги красть. А теперь, говоришь, уже целые дома воруют? Да, развитие далеко пошло, ничего не скажешь...
— Отец, скажи-ка ты между делом, где ты эти доски на пол раздобыл?
— Что? — Отец даже опешил. — Эти доски, говоришь?
— Да, да, о них я говорю. Разве они не от стандартного дома? Случайно не из того, который украли?
Степан Никифорович весь побагровел и прохрипел:
— Смотри-ка ты, эмяс... Так вот чего ради ты сюда пришел! Пришел к отцу и матери вынюхивать, из чего пол сделан? Какой черт тебе велел вести здесь следствие? Давно ли у тебя сопли под носом высохли? Это я, значит, вор! Если мне их дали, то и я давал государству немало. Знаешь это? — Отец вытянулся во весь огромный рост и стал перед Андреем, весь багровый, свирепый.
Мать вбежала из соседней комнаты, запричитала:
— Перестаньте, бога ради, перестаньте, а-вой-вой...
— А ты помалкивай. Что за черт, даже в собственном доме не дают покоя. Ты куда пришел вора искать?
— Да вы хоть при людях не ссорьтесь, — всхлипнула мать.
Отец и сын даже не заметили, что в комнату вошли Марина и Игорь. Заметив замешательство Степана Никифоровича, Марина сказала:
— Пойдем отсюда, здесь опять дерутся.
Едва успела за ними закрыться дверь, Андрей схватил пальто с вешалки и выскочил следом. Он догнал их у калитки.
— Никто там не дрался, — сказал он, стараясь казаться спокойным. — Отец только немножко понервничал.
— Бывает, — протянула Марина. — Не в первый раз с тобой нервничает.
Андрей, не обращая внимания на ее иронические замечания, спросил:
— Все пришли?
— Как будто все, — ответил Игорь.
У клуба на доске для афиш висело большое объявление: «У нас в гостях молодежь из Хаукилахти. Спектакль, музыка, песни, танцы». Рядом была приколота маленькая, написанная чернилами записка, в ней сообщалось, что состоится комсомольское собрание. Впрочем, записку было трудно прочитать. До нее надо было брести по глубокому снегу.
Андрей отправился искать секретаря комсомольской организации лесопункта. Он нашел ее в маленьком деревянном домике. Молодая полная женщина стирала на кухне детские пеленки. Рядом с ней стояла детская кроватка, к ножкам которой были прикреплены полозья. Ребенок кричал, весь извиваясь и суча ножками. Мать то качала люльку, то опять наклонялась к корыту. Ребенок так кричал, что Андрей никак не мог приступить к делу. Наконец мать взяла младенца на руки и стала укачивать. Ребенок притих.
— Что с ним? — спросил Андрей.
— Болен. Уже вторую неделю. Зубки режутся. И животик болит. Всё вместе. Ну и жизнь...
— Я по поводу собрания...
— Объявление я повесила, только вряд ли кто придет. Ведь праздник...
— Вы сами придете? — спросил Андрей. — А потом в семь вечера начнется концерт.
— Вот тут все мои собрания, и концерты, и праздники, — комсорг показала на ребенка.
— А где ваш муж? — спросил Андрей, словно это имело какое-то отношение к комсомольской работе.
— Кто его знает. В карты, наверное, играет. А может, пьяный где шатается.
— А когда вы провели последнее комсомольское собрание?
— Созывала я собрание, пять человек пришло. Да и те ушли.