Мийккулу больше всего заботило тогда, как выйти живым из этой переделки и вместе с мятежниками перебраться в Финляндию. Он не хотел казаться трусом, но, когда под Коккосалми, не выдержав ураганного огня красных, мятежники один за другим стали покидать поле боя, Мийккула тоже знал, что с него хватит, и дал тягу, не дожидаясь приказа об отступлении.
В последний раз их бросили в бой у деревни Тийро. Самым неожиданным было то, что сам Тимо, до этого с таким рвением командовавший их ротой, первым зароптал и заявил на самом что ни на есть чистом карельском языке:
— Эмяс!.. Раз пропала вся Карелия, так пусть пропадет и Тийро!
Уж если такой человек, как Тимо, пришел к этой мысли, так что же было делать остальным? Так они оставили Тийро без боя. Черт с ней!
В Финляндии было полно всяких обществ, занимавшихся Карелией. Они собирали беженцев из Карелии, находили им работу, устраивали жилье, стараясь прибрать их к рукам и подогревать в них дух реванша. Мийккула сразу же решил, что с Карелией и тем более с обществами, занимавшимися Карелией, у него больше не должно быть ничего общего. Кроме того, ему не хотелось иметь дела с людьми, знавшими кое-что о его прошлом. Он незаметно отстал от своих и на свой страх и риск отправился пытать счастья в чужой стране. В кармане лежала трубка, которую отец сунул ему в последний момент, — вся его собственность. Трубку он все еще хранит. Чтобы выбиться в видные предприниматели, надо было стать обладателем не только трубки, но и более солидных капиталов.
И он стал.
Мийккула обладал привлекательной внешностью, знал грамоту, а грамотных среди карел-беженцев было немного. В Ювяскюля он пришел в контору небольшого магазина и попросился на работу. Сказал, что бежал из восточной Карелии, от большевиков. В те времена такое заявление служило вполне достаточной рекомендацией. У него не было никаких рекомендаций или свидетельств об окончании школы, их у него и не требовали. Только занесли в книгу имя. Мийккула Кауронен сам написал его, заодно демонстрируя свой прекрасный почерк: «Микаэл Кархунен». И тут же пояснил, что в Карелии его имя в простонародье произносят Мийккула, но пишут Микаэл.
Так перестал существовать Мийккула Кауронен. Это произошло в пасмурный осенний день в конторе одного магазина в Ювяскюля. Пусть теперь ищут Мийккулу Кауронена, прошедшего большевистские курсы в Петрозаводске!
От прошлого остались только воспоминания. Он часто вспоминал отца, мать, братьев. Пусть думают, что он погиб в бою под Коккосалми. Или лучше всего, если скажут людям, что финны увели их сына и прикончили как большевистского агента. Так им выгоднее было бы. Впрочем, им виднее — Мийккулы в любом случае уже не существует.
Первые двадцать лет он все-таки опасался, что кто-то выдаст его. Потом перестал бояться, но уже не стал рекламировать свое прошлое.
Так началась жизнь Микаэла Кархунена. Его жизненный путь был довольно прямым, и он шел по нему целеустремленно.
Дочь владельца магазина Сайми была года на три старше Микаэла. Красавицей ее было трудно назвать, но в общем-то она была и не так уж дурна. Волосы жидкие и слишком короткие, чтобы носить косы, но она, следуя моде, все-таки заплетала косички. Лицо вытянутое, подбородок слишком острый. Маленький рот и тонкие губы как бы подчеркивали замкнутый характер девушки. Глаза у Сайми были большие и смотрели всегда испуганно.
Сперва Микаэлу было просто забавно наблюдать за Сайми, но потом что-то стало в ней привлекать его. Ему хотелось защитить ее, приободрить. Слишком уж робкой она была, нельзя же дочери коммерсанта быть исполнительной, как служанка. Сайми была трудолюбива. Она много работала и по дому и в конторе отца. Она не умела приказывать и часто выполняла то, что могла и не делать. Если ей приходилось обращаться к кому-нибудь с просьбой, она краснела и говорила неуверенным голосом, что папа, мол, хотел бы, чтобы вы сделали то-то и то-то. Ее слушались, но втайне над ней посмеивались, передразнивали ее. Отец любил Сайми, но и он иногда ворчал: «Ну и дал же бог мне дочку...»