— Я?! Да ты понимаешь, что ты плетешь? Да я... Я ли не?.. Это ты говоришь мне! — Елена Петровна задыхалась от гнева. — Когда я узнала, что она жива... Да разве, Вейкко, тебе понять. А еще говоришь!..
— Да не шуми ты, выслушай. Все видят, не один я... Разве ты мать! Ты — сухарь. Понимаешь — черствый сухарь... У тебя на уме одно — работа, работа. Пойми, Елена Петровна. У тебя же сложнейшая... Ну как бы тебе яснее сказать. Ну, скажем, «задача». Только таким языком ты и умеешь говорить. А Мирья твоя, хотя и получила хорошее воспитание и выросла в семье настоящего коммуниста, все же росла и формировалась в других условиях, в иной обстановке. Многие вещи ей надо разъяснять с азов. И не газетными фразами, на что мы с тобой слишком горазды... Ты понимаешь? Ее легко ранить, обидеть, даже ненароком. Понимаешь?..
— Вейкко, что ты хочешь от меня? Скажи, бога ради, что все-таки произошло? — Елена Петровна была в полном смятении.
— Вот что произошло. Новогоднюю ночь мы встретили и провели у меня. Скучновато, может быть, а потом... Потом Андрей ни с того ни с сего вдруг не захотел брать Мирью в Кайтасалми. Мирья обиделась, конечно, а потом, как на грех, после этого заблудились... А потом здесь, на берегу...
Елена Петровна слушала, мысленно торопила Вейкко слишком уж он медленно говорил о случившемся. Когда он закончил свой рассказ, она набросилась на него, как будто именно он был во всем виноват:
— А ты куда глядел, где был? Тоже мне «воспитатель!» Мало было оскорбления на берегу. Еще на собрании прибавили. А ты...
— Успокойся, Елена Петровна. Я и сам не знаю, что тебе посоветовать...
— Нужны мне твои советы...
Елена Петровна хлопнула дверью и ушла.
Домой она влетела вся запыхавшаяся, возбужденная.
— Что с тобой, мама? — испуганно спросила Мирья. — Мама!
А мама не знала, с чего начать, что сказать. И начала не так, она сама это почувствовала. Надо было иначе.
— Я все понимаю... («А что я понимаю?..») Слушай меня. («А дальше? Она слушает. Что слушать?») Изольда вернулась. Ты слышала?
— Слышала. Ну и что?
— Послушай, Мирья, — голос матери дрогнул. — Вот Изольду обвинили в воровстве... Я не верила, хотя очень мало знаю ее. Она сама призналась, а я все равно не верю. Ты понимаешь меня? Я говорю о тебе. Тебя я знаю лучше, чем ее. И о тебе никто плохое не думает...
— Но...
— Не обращай внимания на нее, на эту... Не хочется даже называть ее имени.
— А почему ты сразу мне не поверила?
— Я тебе поверила, — тихо сказала мать. — Нет, я ничего плохого не думала, глупенькая ты... Ты мне веришь?
Мирье хотелось прижаться к матери, заплакать, а может, засмеяться или заплакать и засмеяться одновременно. Но что-то сдерживало ее. Ведь они с матерью так редко обнимают друг друга. Мирья помнила, как мать ласкала ее, когда она была еще совсем маленькая. И потом, когда они встретились в Финляндии. И кажется, все.
Мирья стала рассказывать:
— Когда мы вышли от Вейкко, поднялась такая пурга, что в двух шагах ничего не было видно. У меня натирало ногу... и...
По голосу дочери Елена Петровна понимала, как ей было страшно и как в то же время интересно, романтично и сколько в этой ситуации было комического, над чем теперь уже можно посмеяться. В конце рассказа голос Мирьи стал отрывистей.
— Я побежала домой. Я никого не впустила. Потом... написала в Финляндию...
— О чем? О том, что случилось на берегу?
— Нет, не о том. Мама, я все-таки... Я еще тебе не все сказала, но... Поймешь ли ты меня? Там Лейла, там Нийло, там...
— Ты хочешь вернуться в Финляндию? — Елена Петровна старалась задать вопрос как можно спокойнее, но голос выдал ее.
— Но ведь я останусь такой, какой была, не изменюсь.
В комнате стало тихо. Мать и дочь не смотрели друг другу в глаза.
Наконец Мирья не выдержала:
— Почему ты ничего не говоришь?
— Но ведь ты же и не спросила, как я отношусь к этому.
— Я и так знаю. Но пойми меня.
— Ты уже взрослая. Ты выросла без меня. В других условиях. У тебя были другие...
— Нет, мама, не надо.
— Я ничего и не говорю. Только то, что дело это серьезное, надо еще раз подумать... У меня есть право просить тебя хорошо все обдумать.
«Как Вейкко, так и мама — одинаковы: «Надо думать», — мелькнуло у Мирьи. — Так не завтра же я уеду, есть время».
Они молча поужинали. Если они и обменялись несколькими словами, то не касались того, о чем они обе думали.
Потом они пожелали друг другу спокойной ночи, погасили свет и замолчали. Обе они долго не .могли заснуть.
С тех пор они молчали. Они молчали, хотя и разговаривали каждое утро и каждый вечер. Пожалуй, больше, чем раньше, мать спрашивала, как прошел день, что сегодня говорил дядя Ортьо, что новенького у девушек. Пожалуй, больше, чем раньше, она рассказывала о своей работе и заботах. И все-таки они молчали. Ни Елена Петровна, ни Мирья не обмолвились ни словом о том, о чем обе думали все время, — о намерении Мирьи вернуться в Финляндию.