— Воздадим хвалу господу нашему за то, что он милостью своей возвратил тебе вновь здоровье и силу, чтобы мы смогли вместе отблагодарить всемогущего за этот ясный день и порадоваться вестям о новых победах воинов на полях брани.
— А за какую же милость я должен благодарить его, позвольте узнать, господин пастор? — угрюмо усмехнулся заключенный.
— Будь терпелив, брат мой, и ты постигнешь, что тяжкими страданиями, выпавшими на твою долю, господь испытывает тебя, и ты можешь искупить грехи свои, покаявшись в них... Возблагодаримте господа за то, что сын твой Калеви предстал перед ним чистым от грехов земных...
— Господин пастор, оставьте моего сына в покое! — тихо, но твердо сказал заключенный.
Пастор уголком глаза взглянул на стол. Металлические ножки стола были накрепко привинчены к полу. На столе стояли миска и тяжелая глиняная кружка. И пастор продолжал уже более земным голосом:
— Ну что ж, поговорим тогда как земляки и старые знакомые. Мы живем в очень трудное, но и великое время. Наши войска одержали немало побед на полях сражений, освободили почти всю братскую Восточную Карелию и успешно продвигаются вперед. А когда наступит день полной победы — а она не за горами, — каждому финну придется ответить перед богом и совестью своей, где он был и что он делал в эти дни тяжелых испытаний. Меня очень тревожит, как ответишь ты, друг мой.
— Я спрошу: почему крестьянину не дают трудиться на своей земле? Пусть воюют те, кому нужна война.
— Вот видишь. Это коммунисты так говорят. И этим они помогают врагу. Не хотелось бы верить, что ты заодно с ними.
— Господин пастор, я не коммунист, не коалиционер и не любитель войн. Я — земледелец, и только. А вот господин пастор, я вижу, понемногу становится агентом коммунистов. Кто бы мог подумать!
От неожиданности пастор чуть не выронил маленькую черную книгу, которую он все еще держал обеими руками.
— Я?! Как ты сказал? Как ты смеешь!
— А вы не сердитесь. Я не впервые слышу такие слова от вас: что ни умная мысль, то, по вашему мнению, от коммунистов. Кто это при всем народе говорил в церкви, что коммунисты хотят землю поделить, заводы отдать народу и не хотят войны? Не вы ли, господин пастор? Конечно, вы не одобряли этого; конечно, вы и ругали их на чем свет стоит. Но народ ведь не дурак, он соображает, что к чему, когда ему такое говорят. В вашем положении, господин пастор, следовало бы быть поосторожнее. За такую агитацию в два счета составите мне компанию в этой камере — время такое.
Пастор заметил на губах заключенного еле уловимую улыбку. Знал он этого Матикайнена. Никогда не определишь — шутит он или говорит серьезно. Но то, что он сейчас сказал, — это уж слишком.
Побелев от злости, пастор встал и, попрощавшись, повернулся к двери. Он дернул ее, но дверь была заперта.
— Вот так с вами и может случиться, — съязвил Матикайнен. — Но вы не отчаивайтесь. На сей раз вас еще выпустят.
Дом Матикайнена стоял на узком мысу, затерявшемся среди бесчисленных островков и проливов озера Хаапавеси. С северной стороны мыс соединялся с материком узким перешейком, пересеченным высокой и крутой скалой. Отсюда мыс и получил название — Каллиониеми, мыс Скалистый. А Матикайнен переименовал его, назвал в честь жены — Алинанниеми, мыс Алины. Правда, название это было принято только в семье Матикайнена, и то недавно, после того, как однажды, вернувшись из села, он выложил на стол по всем правилам оформленную, скрепленную печатями купчую, в которой говорилось, что отныне он, Маттикалеви Матикайнен, является полновластным хозяином всего движимого и недвижимого имущества, всех лесов и полей, расположенных на Каллиониеми, что уточнялось прилагаемой схемой мыса.
На глаза Алины тогда навернулись слезы. Она тщательно вытерла передником и без того чистые руки и взяла бумаги. Нет, не для того, чтобы собственными глазами убедиться в их достоверности, — громоздкие фразы официального документа трудно укладывались в ее сознании, она не собиралась вчитываться в них, ей просто хотелось подержать в руках эти бумаги. Она провела по ним шершавой ладонью и бережно положила обратно на стол.