К амбару был прислонен велосипед. Значит, отец уже дома. Мирья поставила свой велосипед рядом и поспешила в избу.
Внутри дома тоже кое-что изменилось с тех пор, как сюда привезли Мирью. Избу перегородили, и у девушки была своя горенка. На другой половине спали отец с матерью. Часть избы занимала кухня, которая заодно служила и гостиной.
Алина сидела на кухне и шила полосатый передник. Очки ее держались на самом кончике носа. Она чуть-чуть подобрала нижнюю губу, всматриваясь в лицо дочери поверх очков.
— А, Мирья. — Алина отложила шитье на стул. — А мы с отцом уже поели. Возьми обед в духовке. Простокваша в колодце.
Мирью никогда не расспрашивали, где она бывает в воскресенье. Девушка сама рассказывала, что считала нужным.
— Отец у себя? — спросила Мирья, кивнув в сторону горницы.
Алина кивнула в ответ, и Мирья с досадой подумала, что сильно хлопнула дверью: по воскресеньям после обеда отец имел обыкновение отдыхать.
Пока мать собирала на стол, Мирья бросала на нее пристальные взгляды. «Да, мама стареет!» — подумалось ей. Кто бы узнал в ней стройную Алину, которая в длинном белом подвенечном платье изображена на пожелтевшей фотографии, что висит в горнице.
Мирье вдруг захотелось сказать матери что-то ласковое, но ничего не пришло в голову, и она просто предложила:
— Мама, иди отдохни и ты. Я подою коров.
— Ну что ты, Мирья? — Алина удивленно взглянула на дочь. — Разве я могу днем... Да и коровы еще не пришли.
Отворилась дверь, и на пороге появился высокий, еще довольно крепкий мужчина. Правда, глубокие складки около рта и морщинки у глаз выдавали его возраст — ему было далеко за пятьдесят. Вот он, приемный отец Мирьи — Матти-Калеви Матикайнен. Он был в белой рубашке с короткими рукавами и тщательно выутюженных черных брюках. Густые, необычно темные для финна волосы были зачесаны назад.
— Ты разве не спал? — спросила Алина, заботливо оглядывая мужа. — А я еще даже кофе не поставила. — И она стала наливать воду в кофейник.
— Что-то не спится. А против кофе я ничего не имею.
По воскресеньям после отдыха всегда пили кофе. Потом говорили о том о сем. Когда Мирья была маленькая, в эти часы она сидела на коленях у отца, а подросла — рядом с Алиной. Иногда Алина брала потрепанный молитвенник в черном переплете и пела псалмы. Ее слушали не перебивая, затем отец, улыбаясь, обычно говорил, что теперь его черед, и начинал песню:
И в такт этой веселой песенке качал Мирью на коленях.
Но сегодня отец выглядел необычайно задумчивым. Казалось, что он чем-то встревожен. Мать и дочь чувствовали молчали. Алина развела огонь в плите, а дочь, пообедав, стала убирать со стола. Дверь в горницу осталась полуоткрытой, и они заметили, что отец сел не в кресло-качалку, где он обычно отдыхал после обеда, а за стол. Перетянувшись, мать и дочь вошли к нему.
— Ну вот и сходил в село, — наконец сказал Матти, словно другие не знали этого.
Женщины ждали, что он скажет дальше.
И был у Халонена.
Он опять замолчал и уставился в окно. С дерева на подоконник перелетела маленькая птичка. Для нее обычно хлеб, но сегодня крошек не оказалось. Матти взял < <> стола лист бумаги, разделенный чертой на две части. По обе стороны черты аккуратными колонками шли цифры.
Тут наши долги и налоги. А тут наш актив — недвижимое и движимое имущество.
Длина подалась вперед и стала с напряжением всматриваться в бумагу, будто сомневалась, все ли в ней учтено.
Смотри и ты, Мирья, — отец протянул бумагу. — Такова в Финляндии судьба мелкого крестьянина.
— Господин Халонен требует долг? — осторожно спросила Алина.
— Нет пока. Еще не прошел срок погашения.
— Ну тогда еще не страшно, — облегченно вздохнула Алина.
— Нет, Алина, не так, — возразил Матти. — Правильно говорят люди: придет беда — отворяй ворота. Не позаботишься вовремя — все пойдет с молотка. За бесценок.
— Неужели и... дом... тоже, — чуть слышно прошептала хозяйка.
— Что ж поделаешь: такова судьба мелкого крестьянина! — повторил Матти.
— Можно подумать, что мы бездельники, — почти простонала Алина. — Трое взрослых. Без малого двадцать лет!
Мирья молча разглядывала бумагу.