— Сам пей! Дай мне высказаться до конца... Все что-то делают. Живут, любят, ненавидят, думают, дерутся, извиняются... А я только всегда права. Почему я должна быть единственным человеком, кто всегда принципиален? Почему я должна быть выше всех? Почему я не могу жить, как все живут, ты слышишь? Почему? «Ты собираешься бросить солдата?» — Марина увидела тетрадку и схватила ее в руки. Она вырвала эти страницы, разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол. — Собираешься бросить? Почему я не могу никого бросить, почему?
А этот дом... Да разве ты защищал дом? А почему ты пошел копать яму Степану Никифоровичу? А почему ты опять проиграл, остался в дураках? Потому, что ты думал, что только ты прав, только ты непогрешим. Он назвал наш дом змеиным гнездом. Ты обиделся... Ты считал себя выше... Вот она, твоя высота, а он сказал правильно, ты слышишь? Ведь мы в самом деле исходили змеиным ядом, и сейчас, только что вот... — Марина стала топтать клочки бумаги на полу. — Вот, вот она, твоя принципиальность... Твоя правота... Ты берешь капельку правды и каплю лжи, смешиваешь, и получается яд... И никто не может тебя разоблачить, потому что это не правда и не ложь. Это яд, слышишь, яд...
И Марина бросилась в свою комнату, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.
Коллиев схватил пальто. Он никак не мог попасть в рукава. Накинув пальто на плечи, выскочил на улицу. Он хотел бежать за врачом, но потом передумал. Ведь Марина и при враче может выпалить те же слова. Надо ее успокоить самому.
Из комнаты Марины слышались рыдания. Она то плакала в голос, то опять тихо всхлипывала. Коллиев рылся в домашней аптечке. Вывалив все таблетки и бутылочки из коробки на стол, он наконец нашел валерьяновые капли. Руки его дрожали, когда он капал валерьянку в стакан с водой.
Он взял стакан в руки и выпил воду сам.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Нийло возвращался из Хельсинки.
За вагонным окном проплывали покрытые снегом озерки, речушки, поляны и островки леса. Давно знакомый зимний пейзаж, к которому глаз уже привык и который созерцаешь успокоено и равнодушно. Вот среди сугробов мелькнула красная избушка с белыми углами и белыми наличниками окон. Рядом с избушкой хлев и амбар. А вот позади остался желтенький дом, с большими окнами, в современном стиле. В нем, видимо, живут люди побогаче. Луг с сеновалом, перед сараем воз, грузят сено. Каждый раз, когда на опушке леса или на берегу какого-нибудь заливчика появлялся домик, взгляд Нийло оживлялся: он давно мечтал о своем собственном домишке. У него даже был приобретен участок для застройки. Но когда Мирья уехала, он отказался от участка. Зачем он ему?
А теперь в жизни Нийло предстояли большие перемены. Если раньше он хотел построить дом, чтобы жить в нем, то теперь ему нужна только дачка. Теперь он будет жить в Хельсинки. Правда, квартиры у него пока еще нет. Но она будет, когда у него будут деньги, а деньги у него обязательно будут, потому что он умеет беречь. На первых порах он наймет комнату подешевле, пусть даже далеко от места работы. А потом он снимет настоящую квартиру где-нибудь в центре города. Конечно, она будет стоить больших денег. Но Нийло был полон надежд. Он понравился коммерции советнику, и коммерции советник сам предложил ему работу. Жалованье, правда, не велико, но ведь не исключена возможность, что вскоре оно повысится. Теперь все зависит от него самого, от его способностей и трудолюбия. Нийло был уверен, что он сумеет показать себя. Уж кто-кто, а он работать умеет. Так что коммерции советник не пожалеет, что взял его на работу.
Пассажиры в вагоне говорили о своих делах. Какая-то старушка рассказывала соседке о сыне, который живет в Хельсинки в новом доме. При доме есть даже баня. Так что не нужно идти из бани по морозу. Кто-то сетовал, что опять повысились цены на кофе: ну что ж поделаешь, придется примириться, такова жизнь.
А Нийло был доволен жизнью. Она опять казалась светлой, будущее было в его руках. Нет, все-таки в этой стране неплохо живется. В газетах пишут о борьбе между парламентскими фракциями, о политических разногласиях. Коммунисты ругают коалиционеров, а социал-демократы обрушиваются на коммунистов. А что они, собственно, ссорятся? Ведь жить — чудесно, имелась бы только работа и только бы на земле был мир... Единственное, что Нийло признавал в области политики, было движение в защиту мира. Ему самому, правда, не пришлось пострадать на войне. Годы войны он помнил смутно. Солдатский мундир он надел позже, когда его взяли в армию. О службе в армии он тоже не любил говорить. Не хотелось даже вспоминать, как над ним издевался сержант и как на него орал фельдфебель. Ведь там, в армии, человек равен нулю. Скажут «ложись» — бросайся на землю, скомандуют «встать» — вскакивай как чертик на пружине. Приходилось ему бывать и на гауптвахте и чистить уборные. А на войне еще хуже, там смерть все время подстерегает тебя. Нет, война Нийло не нужна, он — за мир, поэтому он даже работал в обществе дружбы «Финляндия — СССР». Он поступил туда на работу на место Мирьи, когда она уехала в Советскую Карелию, к матери. И не только к матери. Она уехала потому, что там власть трудящихся, великая страна и великие цели. Только сможет ли она там жить, привыкнет ли? И что из того, что страна большая и цели ее грандиозны? Какой бы великой ни была страна, какая бы ни была власть, для счастья человеку достаточно, если он имеет то, что ему нужно, — свой дом, приличный заработок и сбережения на черный день. Вот цель жизни простых людей, таких, как он, Нийло, или Мирья. И пусть политики говорят о высоких материях — за это им платят. Как-то в Хельсинки Нийло заглянул с одним своим знакомым в кафе парламента. И, к своему удивлению, он обнаружил, что и коалиционер и социал-демократ мирно беседовали за одним столом, хотя, судя по газетам, они вели между собой непримиримую войну. Наверно, посмеивались потихоньку, как они провели глупых читателей газеты. Нийло слышал, что депутаты парламента получают солидный месячный оклад. Тут можно заниматься и политикой и делать то, за что платят.