Халонен говорил, что буржуям не грех кое-чему поучиться у коммунистов. Даже в сейме буржуи только и делают, что грызутся между собой. Господин Халонен затронул вопрос о национализации и, к удивлению Матикайнена, в принципе высказался за нее, хотя, по его мнению, национализировать следовало только собственность крупных акционерных компаний и капиталы крупных банков. А мелких предпринимателей государство должно поддерживать, ибо они-то и приносят обществу пользу. Именно таким путем Финляндия избавится от безработицы и сможет успешнее конкурировать на мировом рынке. Потом Халонен полюбопытствовал, что именно заставило Матикайнена стать коммунистом после того, как он с таким трудом выкупил Каллиониеми и стал его собственником.
Матикайнен рассказал все как было. В начале войны он еще не был коммунистом, хотя его и преследовали. Возможно, он и не стал бы им, если бы военная полиция финской армии не заперла его в страшную военную тюрьму в Сукева — настоящую школу, где рождаются коммунисты.
— Вам-то эти дела знакомы, — сказал Матикайнен, намекая на то, что Халонен половину войны прослужил именно в военной полиции. Этот намек сразу изменил характер беседы.
Халонен взглянул на часы и сказал официальным тоном:
— Ну что ж, условимся, что Матикайнену пока не стоит волноваться. Я поговорю в банке. Осенью уплатите сколько сможете, а там видно будет.
Именно это и заставило Матикайнена поторопиться с решением — он ничем не хотел быть обязанным Халонену.
Матикайнен остановился на краю поля, растирая пальцами цветок клевера. «Самое время косить», — рассеянно думал он. Никогда еще клевер не был так хорош. Тонкие стебли сгибались под тяжестью мягких шапок. «Не покидай нас», — казалось, упрашивали они хозяина. Матикайнен уронил цветок в траву и, тяжело ступая, направился к дому.
По дороге он снова вспомнил неоконченную беседу с господином Халоненом. А все-таки хорошо он ему ответил, что сама военная полиция сделала его коммунистом. Правда, она сделала это довольно грубым способом. Стоило, пожалуй, напомнить Халонену о резиновых дубинках, которыми так били по пяткам, что из носа шла кровь. На всю жизнь ему запомнился один случай. Его положили на стол, двое крепко держали за ноги. И вдруг где-то неподалеку, в другом конце здания, мягкий женский голос запел:
После первого удара ему показалось, будто его разрывают на части.
— Палачи! — сквозь зубы процедил Матикайнен.
А голос продолжал:
От второго удара он потерял сознание.
С тех пор прошло уже более десяти лет, но каждый раз, когда он слышит эту нежную песню, на лбу у него выступает испарина.
Матикайнен зашел домой и переоделся. Потом пошел к бане и, снимая со стены сушившиеся сети, подумал, что и баньку тоже пора подремонтировать: нижние бревна совсем прогнили и крыша протекает. Над баней распростерла длинные ветки старая сосна, точно такая, как и та, на конце мыса. Крыша была обсыпана иголками сосны и обросла толстым мхом. Матти вспомнил, что маленький Калеви любил залезать по срубу на крышу и оттуда, по ветвям сосны, на самую верхушку дерева. Потом на сосну повадилась лазать и Мирья.
«Кому-то достанется банька», — больно кольнула мысль.
Матти взял две сети и направился к берегу, где стояла на привязи лодка. Он сделал ее года два назад. Тонкие доски без единого сучка скрепил четырьмя сотнями медных заклепок. На корме лодки был небольшой подвесной моторчик, но им Матти пользовался только во время дальних поездок. На белом борту лодки было аккуратно выведено синими буквами: «Мирья».
«Уж лодку-то, во всяком случае, никому не отдам», — решил Матти, осторожно сталкивая ее в воду.
Легкий ветерок рябью пробегал по Хаапавеси. Матти не спеша плыл к концу мыса. Там, неподалеку от каменистой косы, небольшим островком рос камыш, около которого обычно попадался окунь. Здесь Матти и решил забросить сети.
Скалы встретили его знакомым криком чаек. Три птицы вылетели навстречу. Если бы в лодке сидела Мирья, чайки не остались бы без гостинца. Матти угощал их реже. Птицы сделали над лодкой круг и, видно узнав гребца, вернулись на скалы. Когда Матти опускал вторую сеть, с берега донесся голос Мирьи:
— Папа, почему ты не взял меня?
— А, это ты? Сейчас приеду.
Над девушкой уже кружились чайки. Но сегодня и она им ничего не принесла.