Отец, наверное, понял это как намек на прошлое. Он поперхнулся и сказал:
— Все зависит от того, куда пойдешь. Когда идешь бродить на большую дорогу или драть горло на уличном собрании, достаточно иметь только руки в карманах и здоровую глотку.
Вилка выпала из рук Нийло и скользнула по скатерти на пол. Нийло нагнулся за ней, а мать поспешила к шкафу и принесла чистую вилку. Тем временем Нийло успел подавить в себе желание ответить отцу колкостью и ответил миролюбиво:
— Ну, о маленькой сумме мы можем договориться. Но только в долг.
После ужина отец и сын сели за расчеты. Нийло не хотел ничего говорить о Мирье, даже не хотел упоминать ее имени. Но по его расчетам было видно, что сейчас ему нужно столько и столько, а позднее потребуется больше. Отец отложил карандаш:
— Поживем — увидим. Еще есть время все обдумать. Впрочем, как знаешь.
— Я уже все обдумал, — ответил спокойно Нийло. — Как я уже сказал, я могу обойтись и без чьей-либо помощи.
— Ну ладно, не будем, — заявил отец примирительно. — А сколько тебе все-таки понадобится, давай подсчитаем.
Мать позвала пить кофе. Наконец отец заговорил о Мирье:
— Наверно, и ей пошло на пользу, что собственными глазами увидела этот их рай. Теперь она сможет более здраво судить о жизни. Мне кажется, она порядочная девушка. Алина-то ее растила в послушании.
После кофе Нийло решил прогуляться. Родители, разумеется, сразу поняли, куда он пойдет, но сделали вид, что не догадываются. Мать только сказала:
— Оденься потеплее, там сильный мороз.
Матикайнены жили в той же квартире, что и прежде.
Только обстановка изменилась. Две кровати стояли теперь рядом и занимали больше места. В простенке между окнами, там, где раньше стояла кровать Мирьи, теперь был диван, перед ним круглый столик...
На комоде стояла увеличенная фотография Мирьи. Она — в легком платьице, золотистые волосы кудрями опускаются на щеки, словно их треплет ветер. У Нийло тоже хранилась такая фотография. Когда Нийло смотрел на снимок, ему казалось, что в улыбке Мирьи кроется какая-то грусть.
В комнате горел свет, но никого не было. Из кухни доносился звон посуды и шум воды. Наверно, Алина моет там посуду. Нийло сел за стол — он здесь был как дома, его считали своим — и огляделся вокруг: неужели о Мирье здесь напоминает только одна фотография? В углу стоял старомодный комод. Когда Матикайнены жили в Алинанниеми, Мирья держала в комоде свои книги и учебники. Интересно, что в нем теперь. Нийло выдвинул верхний ящик. В нем, как и раньше, хранились потрепанные учебники. А за книгами, в самом конце ящика, лежала старая кукла. Одна рука у куклы держалась на ниточках. Эту куклу, кажется, звали Лийсой. Мирья рассказывала, как она еще маленькая заблудилась с Лийсой в глухой тайге, в лесу за баней, на берегу озера. Они тогда развели костер, чтобы отпугивать медведей и волков, они голодали и., питались бутербродами. Нийло знал, что дырочка, прожженная на платьице Лийсы, осталась с тех времен.
Нет, в этом доме не забывали Мирью. «Хорошо было бы взять эту маленькую Лийсу с собой в Хельсинки», — подумал Нийло.
Он стоял и рассматривал куклу, когда вошла Алина.
— Нийло?! Как же мы давно не виделись, придется за руку поздороваться.
Алина вытерла руку о фартук, но ладонь ее все равно осталась влажной. И сама Алина осталась такой же маленькой, худенькой, как и полгода назад, только сутулилась теперь вроде меньше. Волосы ее еще больше поседели, поредели. Но глаза смотрели тепло и живо.
— Ты знаешь, Мирья-то собирается вернуться?
Нийло кивнул. Алина долго жала ему руку.
— Мы-то уже поужинали, но я тебе что-нибудь сейчас приготовлю.
— Ну что ты, тетя Алина, ведь дома-то меня уж как-нибудь покормили.
Алина на радостях хотела угостить Нийло хоть чем-нибудь.
— Лийса? — Алина заметила куклу, которую Нийло держал в руке. — О, бедняжка! Кажется, она останется скоро совсем без руки. Мирья так любила ее.
— А Матти где? — спросил Нийло, сев за стол рядом с Алиной.
— У него свои дела, — вздохнула Алина. — Прибегала Лейла. Опять какое-то совещание. Собираются отправить делегацию в Хельсинки.
— Что за делегацию? — спросил Нийло. Впрочем, всякие там делегации его не касались, но Матти Матикайнен — человек ему близкий, и поэтому он счел нужным поинтересоваться его делами.
— Да они за Канерву хлопочут. Ты ведь, наверное, не знаешь, что случилось с Канервой? Да откуда тебе знать, ведь ты живешь в городе. Под машину попал. Пролежал недели три в больнице, а теперь не принимают обратно на работу, хотя здоров. И жена больная. Детей трое. Вот она, судьба рабочего человека.