Мирья сосредоточенно разглядывала тихие снежинки, медленно кружившиеся в квадрате света за окном. Видно, она не слушала Вейкко. Глядя на девушку, Вейкко вспомнил, что в начале апреля они собираются устроить вечер, посвященный финляндско-советской дружбе. «А что, если попросить Мирью выступить на нем?» — вдруг пришла ему мысль.
— Я? С речью?
— Да, да, ты.
— Ты шутишь.
— Понимаешь, вечер посвящен годовщине подписания договора о дружбе и взаимопомощи. Приедет лектор из Петрозаводска.
— Зачем же тогда мне выступать?
— А ты расскажешь о работе общества «Финляндия — СССР». Тебе же это знакомо.
— Да, это я знаю.
— Значит, договорились?
— Но я не могу говорить по-русски.
— Говори по-фински. Я буду переводить.
— Лучше Валентин, — неожиданно для себя предложила Мирья.
— Я не против. Пусть будет Валентин.
Разве Мирья могла бы отказаться от такого предложения! Она вспомнила прощальный вечер в их обществе дружбы, когда мать приехала за ней. Там были обе матери. Вспомнила Танттунена: «Расскажи там, в Советском Союзе, что мы твердо стоим на страже мира». Так ее напутствовал Танттунен. И Мирья рассказывала. Матери, Вейкко, Нине, Айно Андреевне. А теперь ей надо выступить перед людьми. Хорошо, она выступит.
Выйдя от Елены Петровны и Мирьи, Ларинен решил заглянуть к Коллиеву. «Марина уехала. Старик, наверно, совсем убит», — думал Вейкко, шагая по тихому поселку.
Он не ошибся. В квартире Коллиевых не было прежнего уюта, она казалась пустой и мрачной. Кровать Марины стояла без матраца, и черные пружины, казалось, злорадно усмехались. Коллиев покрыл было кровать одеялом, но потом снял его: кровать с одеялом, наброшенным прямо на голые пружины, производила впечатление, словно на ней кто- то недавно скончался и его увезли. Коллиев сам топил печь. Дрова никак не разгорались, они чадили и трещали. Коллиев перепачкал руки в саже, пока ему удалось разжечь дрова. Он долго сидел перед печкой, опустив голову на руки, потом встал и пошел в магазин.
Когда Ларинен вошел в комнату, бутылка водки была опорожнена наполовину. Вейкко растерялся: он думал, что Коллиев вообще в рот не берет спиртного. А тут...
— Это ты? — Коллиев долго вглядывался мутными глазами в гостя, его чуть покачивало. — Видишь, я выпил.
— Вижу, — невозмутимо отвечал Вейкко.
Ларинен сел, не дожидаясь, когда хозяин предложит ему сесть.
— Пришел проведать, как живешь.
— Как живу? Ну смотри, вот так и живу. Взял вот и выпил. И еще выпью. — Коллиев взял бутылку и налил стакан до половины. — Хочешь? Или брезгаешь — со мной?
— Ты же мне не налил, — засмеялся Вейкко.
Коллиев тяжело поднялся и, звеня посудой, стал искать в шкафу стакан.
— Вот. Пей.
Они молча чокнулись и закусили селедкой.
— Дочь ушла от меня, — сказал Коллиев.
Ларинен молчал.
— Ушла. Не захотела жить с отцом. Вот так-то, слышишь? Хотя... Да разве тебе такое понять... Да, Ларинен. Я один вырастил ее. Без матери. Учил, помогал, наставлял. А она — ушла. Разве я не... Что только хотела — все было. Она ушла. Я остался — один остался. Вот и взял ее, чтобы от тоски не помереть.
Сегодня вечером Вейкко впервые заметил, что Коллиев уже стар. Сгорбившийся, с морщинистым лицом, на лысой голове поблескивают крупные капли пота, на висках взъерошенные седые волосы.
— Слушай, Ларинен... — Коллиеву хотелось что-то сказать, но не находил слов. На собраниях он всегда выступал речисто, а сегодня его словно подменили. — Слушай... Скажи, разве я не был честным? Разве я не старался? Разве не шел, куда посылали? Разве я не думал об общей пользе? Ты мне веришь? Я не лгу. А она — ушла...
Коллиев махнул рукой. Стакан скатился на пол, но не разбился.
— А теперь вот я... Дочь покинула. Все отвернулись. Все — умные. Честные. Че-ло-веч-ные... Ха! Ложь все это! Никому я не верю.
— Во что же ты веришь?
— Я? Я верю, что все равно... Нет, стар я уже, слышишь, Ларинен. Но я все помню. Помню, как сволочи лахтари рубили отца. Потом мать ходила побиралась. Помню — вернется с милостыней, меня кормит. На чужих объедках рос. Помню, перкеле, один кулак мою маму бил, я не мог защитить, я стоял и плакал. Я все помню, ты веришь?
По морщинистой щеке Коллиева текла мутная слеза.
— И я ничего не забуду. И ты знаешь — нам пришлось быть твердыми, не давать пощады. И мы не давали. Такими мы должны быть всегда... Я это тебе говорю, слышишь!