И жизнь пошла своим чередом. Степаненко и Оути Ивановна были на пенсии. Сын и невестка зарабатывали прилично. Была у них корова, небольшой огород и своя лодка, на которой выезжали в заводи Туулиёки и брали рыбу, как из своей кладовой.
На столе зашумел самовар. Оути Ивановна принесла рыбники и калитки. Микола Петрович провожал взглядом каждый шаг жены и сидел, ожидая еще чего-то. Когда сели за стол и Николаю подали еду на стул около постели, на лице Миколы Петровича появилось разочарование. Он даже пару раз кашлянул, чтобы напомнить, что ему чего-то не хватает. Но хозяйка и так помнила, только не спешила.
Степаненко кашлянул еще.
— Малтан, малтан, — усмехнулась Оути Ивановна, спокойно продолжая свои дела, — понимаю.
Она нарезала хлеб, положила масло на тарелку и разровняла его, не спеша стала разливать чай. Первый стакан снесла сыну, второй налила невестке, потом Миколе Петровичу. Но тот не притронулся к стакану, сидел и ждал...
Наконец Оути Ивановна вздохнула — не столько огорченно, сколько просто по привычке, и достала из кармана передника ключ на длинной и толстой ленточке. Микола Петрович заулыбался. Оути Ивановна открыла старомодный, окованный железом сундук. В их доме даже на входной двери не было замка: только на этом сундуке висел маленький блестящий замочек, но хранились в нем не ценные вещи и не деньги, а просто бутылка водки, из которой Оути Ивановна и теперь налила Степаненко ровно полстакана — как всегда, не больше и не меньше.
— На, — буркнула она, словно тот клянчил у нее водку целый день. Бутылка вернулась на дно сундука, замок щелкнул, и ключ исчез в кармане передника Оути Ивановны.
Микола Петрович кашлянул, выпил водку и понюхал кусок черного хлеба, тоже больше по старой привычке.
После войны Степаненко пристрастился к спиртному — от одиночества, с горя. Перебравшись к Оути Ивановне, он совсем бросил пить. Оути Ивановне казалось, что это слишком тяжело для него, и, когда Микола Петрович принес ей свою первую пенсию, она, к его изумлению, поставила перед ним полстакана водки и сказала коротко:
— Пей, хочется ведь...
И Микола Петрович пил, когда давали, а не давали — не пил:
— Нет так нет. Мне и не хочется.
И пил он только дома.
Поднявшись из-за стола, он закурил и подсел к Николаю, которого Анни кормила словно ребенка.
— Больше не хочу, — сказал Николай.
— Больно? — спросила Анни, осторожно дотронувшись до бинтов.
— Нет, нисколько.
— Ну, спи тогда. Мне пора на работу.
Оути Ивановна тоже вышла во двор, и мужчины остались одни.
— Ты не горюй, — начал Микола Петрович. — На войне бывает и смешнее.
Ничего смешного в сегодняшнем случае не было, но Николай не возражал, а Микола Петрович, усевшись на край кровати, продолжал:
— Это было, кажись, в конце июля сорок четвертого. Я тогда воевал уже в Карелии. Наша армия перешла в наступление на Масельском участке, и мы, партизаны, тоже давали белофиннам «прикурить». И вот как-то мы уже вторую неделю бродили по лесам, и дрались и, в общем, делали все то, что положено было делать. Харчи уже вышли, да и патроны были на исходе. Патронами нас обычно снабжали финны, но делали они это, конечно, неохотно. Ты меня слушаешь, Николай? Ну добре. Отправился я как- то вроде бы в разведку, поглядеть, как там дорога, свободна или нет. Дело было ночью. Чуть-чуть темнело. Ну, знаешь — летом. И вдруг откуда ни возьмись передо мной вырос финский солдат, такой старый, сгорбленный, намного старше меня. И получилось так, что мы оказались в пяти шагах друг от друга. Оба трохи опешили. А потом спохватились: кто кого опередит?.. У старика была винтовка за спиной, а у меня в руке револьвер. А это, знаешь ли, не одно и то же в таких случаях. До старика это, кажется, сперва не дошло. И мне пришлось разок пальнуть в воздух. Тогда и он смекнул, что к чему: поднял руки, повернулся спиной и бросил винтовку. Я вынул затвор, забрал патроны в карман и решил: нехай тащит свое ружье. С револьвером-то удобнее вести пленного, чем с его винтовкой. И вот пошли мы. А до наших было километра три с гаком...
— Так далеко в разведку в одиночку не ходят, — прервал Николай.
— Ты думаешь? — Микола Петрович обрадовался, что Николай слушает внимательно. — Не знаю, чему вас учили в армии в мирное время, а на войне, брат, всякое бывает, особливо если ты в партизанах.
— Конечно, — согласился Николай. — А был ли толк от него?
— Подожди, подожди. Все получилось совсем не так, как я думал. Он в самом деле казался старым и немощным. Веду я его и думаю: каких только стариков на войну не позабирали! Я говорю это потому, что «не цени собаку по шерсти». Старик плетется, едва ноги переставляет, так что приходилось мне его в спину подталкивать. Но потом этот бис как-то сумел повернуться и так хватил меня под дых, что только звезды из глаз посыпались. Револьвер выпал у меня из рук и сразу же оказался у старика. А я-то свой револьвер знал. Это была такая чувствительная штука, что стоило трохи нажать, как пальнет. А ему, револьверу-то, все равно, в чьей руке быть и в кого стрелять... Ну, ничего не оставалось другого, как теперь уже мне поднять руки. А старик-то был, видать, шутник. Сунул он мне свою пустую винтовку и лопочет по-своему, что, дескать, твой черед тащить.