Пошли мы туда, куда старик повел. Он идет, покрякивает да револьвером мне показывает, куда путь держать. Моим-то револьвером! И до чего мне обидно стало. Всю войну провоевал, а тут, когда победа на носу, — в плен идти! Решил: нехай застрелит, а до конца не пойду. А сам себе иду. На войне, брат, дырку в голову всегда успеешь получить, если ничего путного не придумаешь... Сначала нужно постараться, чтобы она была мало-мальски цела. Голова то есть.
И вот пришли мы к болоту, дюже топкому. Через него проложены тоненькие гнилые жердочки. Тут я и оступился. И сразу провалился по самую грудь в жижу, а ногами до дна не достаю. Аж стало мне трошки жалко, что такую грязную смерть себе выбрал. Такого чумазого ведь не то, что в рай, а и в ад не пустят. Успел все же ухватиться за жердь. А тот, вражина, сверху глядит, что со мной будет. Я барахтаюсь — ни туда ни сюда. Наконец старик протянул мне руку. И тут он дал промашку — как-никак мы ведь были на войне. Я дернул так, что старик свалился в болото. Тогда-то мы и схватились по-настоящему.
Если тебе, Николай, не доводилось бороться в трясине, то не берись, — разве только нужда заставит... Лучше борись на ковре или на траве. А нас нужда заставила, и мы боролись в болоте. Перед тем стариком, хотя он и был врагом, я готов снять шапку. В нем была сила и упорство настоящего лесоруба. Да и я был тогда помоложе. Не знаю, что бы со мною стало, если бы не револьвер. Ему, видишь, приходилось беспокоиться о револьвере, у меня же обе руки были свободны. А револьвер, слушай, Николай, был тогда дороже, чем ты думаешь. От него все зависело. А тот отказался от него. Видно, решил, что жизнь дороже. Это все и изменило. Каким-то чудом я оказался на жердочке с револьвером в руке. Трохи передохнул, пока мой сосед выбирался из болота. В свалке винтовка упала в трясину и патроны тоже посыпались из кармана. Я бросил затвор туда же. Нехай черти болотные стрелять учатся.
— И все началось сначала! — рассмеялся из-под бинтов Николай.
— Конечно. Револьвер-то у меня, а это такая штука, что не захочешь, а пойдешь. А выглядели мы куда как здорово! Оба с головы до пят в грязи.
— Ну и как, добрались до места или опять поменялись ролями? — Рассказ, видимо, заинтересовал Николая.
— Ни то и ни другое. Это-то и есть самое смешное. — Микола Петрович дотронулся до плеча Николая. — Слушай, что получилось. Пришли мы к реке. И когда были уже на середине моста, этот бис возьми и сигани в воду. Я нацелил револьвер и нажал собачку. Только щелкнуло, а выстрела не получилось. Подумал, что, видно, грязь попала, раз не стреляет. Снова взвел курок, нажал — опять то же. А старик мой тем временем выбрался на берег и утек в лес. Стал я разглядывать револьвер: что за оказия с ним приключилась? Угадай-ка, что с ним было? В нем не было ни одного патрона. Ты слышишь, Николай? Ни единого патрона. В моей руке была железяка весом в четыреста граммов, от которой никому ни жарко, ни холодно. А два человека разных держав, уже кое-что повидавших на веку, глядели на эту железяку как на какого-то идола! Вот я и говорю, что на войне случаются и совсем уж нелепые истории. — Немного помолчав, Степаненко добавил: — Нелепые, как и сама война.
Степаненко постучал мундштуком по папиросной коробке, задумчиво глядя на темнеющие окна. Откуда-то доносилось мычание коров. Вероятно, стадо возвращалось домой. По улице протарахтел грузовик. Старый соседский пес выскочил со двора и с лаем понесся за машиной.
Словно продолжая какую-то невысказанную мысль, Степаненко промолвил:
— А у тебя, Николай, все впереди. И дай бог, чтобы тебе не пришлось исходить тех дорог, что прошли мы. Военных дорог то есть. Ну как, сильно болит? Нет? Ну тогда спи. А я пойду прогуляюсь.
Степаненко шел по поселку, сам не зная куда. Вечером можно было завернуть к кому-нибудь из знакомых, поболтать часок-другой, а сейчас все были на работе. Прошли две хозяйки с продуктовыми сумками в руках. По другой стороне улицы знакомый паренек тащил тяжелый ящик инструментами, то и дело останавливаясь, чтобы сменить руку. Мимо прошла почтальонша. Мимоходом она сообщила Степаненко, что уже занесла газеты ему домой, и спросила: