— Да неужели вы не понимаете, что нужна техническая документация? Как-никак вы же инженер!..
Девушка недоуменно оглянулась и потупила глаза. Она выглядела такой же беспомощной, как и при первом посещении кабинета Воронова.
Елена Петровна встала и возмущенно заявила:
— Безобразие, Михаил Матвеевич! Дайте говорить человеку. Она же права. Говори, Нина, говори!
— Так неужели я не должен пояснить? — Воронов сам понял, что поступил опрометчиво. — Техническая документация отражает все этапы работ...
— Да дайте же говорить человеку! — пробасил Петриков.
Ободренная поддержкой, Нина продолжала — со знанием дела, быть может, излишне горячо и не во всем достаточно обоснованно, но с искренним желанием помочь исправить положение.
После собрания дома Елена Петровна долго и обстоятельно объясняла девушке, в чем она ошибалась или переборщила, а в чем была совершенно права.
— А вообще ты молодец, Нина. — Елена Петровна мимоходом, как бы шутя, обняла ее за плечи.
Николай Карлович Петриков тоже чувствовал себя после собрания легко и хорошо. В последние дни он вошел в ритм новой жизни. Он уже не чувствовал себя униженным. Оказывается, не так трудно начать все сначала.
Когда-то в молодости Петриков был и плотником, и каменщиком. И работал хорошо. Так хорошо, что его послали учиться сперва на курсы мастеров, потом в совпартшколу. Тогда на руководящую работу выдвигали ударников труда. Его поставили директором клуба, потом он заведовал отделом народного образования, некоторое время был председателем райисполкома, затем снова заведовал Домом культуры. И вот опять стал каменщиком. Круг замкнулся, и ему казалось — навсегда. Ему было так обидно, на душе было так муторно, что он несколько раз в отчаянии напивался. Но от этого легче ему не становилось, на следующий день было еще противнее и тяжелее. Потом он решил: кто это сказал, что круг замкнулся, что он уже никуда не годен. Нет, он еще покажет себя, скажет свое слово.
В молодости он выдвинулся благодаря тому, что хорошо работал. Правда, его считали и хорошим оратором. На собраниях — у себя в артели, потом на районных, потом на республиканских конференциях он действительно всегда активно выступал. Но ведь говорил он не ради речей, а о том, что было на душе. Он не только говорил, но и дело делал. После курсов мастеров он применял на стройке все немудреные знания, которые успел получить за три месяца. И сумел увлечь за собой остальных строителей. Его стали выбирать на районные совещания, на активы, конференции. Став работником районного масштаба, Петриков не только произносил горячие речи, но и сам, не жалея ни сил, ни времени, делал все, что мог. Он исколесил и исходил вдоль и поперек свой район, бывал часто и в деревнях и на лесопунктах, проверял работу школ, работу комсомольских и партийных ячеек, проводил коллективизацию, был уполномоченным райкома по весеннему севу и уборке урожая, по сплаву и лесозаготовкам, по распространению государственного займа и по заготовке ягод и грибов, выступал лектором и докладчиком по текущим задачам и международному положению, проводил антирелигиозную пропаганду и возглавлял «легкую кавалерию» по проверке работы магазинов или столовых. Это было время самой кипучей деятельности в его жизни. Он чувствовал, как он растет, и сознание этого наполняло его радостью и новой энергией. Но потом — даже сам не заметил, как и когда это случилось, — от задушевных бесед с людьми он перешел к твердым, не терпящим возражения указаниям, даже голос его стал другим, каким-то металлическим, и ему доставляло удовольствие представлять себя человеком непреклонным, волевым, иногда даже безжалостным. Были годы, когда он самым искренним образом считал своим долгом ради бдительности жертвовать дружбой, привязанностью, подавлять в себе всякие такие слабости и безжалостно громить врагов народа и их прихвостней. Только он. сам знал, как трудно ему это давалось. Были моменты, когда в душу вкрадывалось сомнение, что, может быть, не все те, кому приклеивали этот страшный ярлык «враг народа», на самом деле враги; в самой глубине души иногда чувствовал жалость к семьям арестованных, страдавшим совершенно безвинно. Были и бессонные ночи, и кошмарные сны, от которых он просыпался, обливаясь холодным потом, и гордился тогда тем, что не дал воли своим слабостям. Но никто этого не оценил, наоборот, от него отворачивались, многие его презирали, ненавидели.
Петрикова перевели в другой район, где его близко никто не знал, где о нем могли судить лишь по анкетным данным, чистым и ничем не запятнанным.