Так говорил тогда Петриков. Он не знал ни по имени, ни по фамилии Елену Петровну, он даже не видел ее в лицо, — она в это время лежала уже в госпитале, все еще не приходя в сознание. И шесть партизан, в том числе Койвунен, просидели под арестом, пока отряд не вернулся из рейда. Могли бы просидеть и дольше, если бы, скажем, не вернулся из похода командир отряда, под свою личную ответственность отправивший их сопровождать Елену Петровну, и, если бы рейд оказался не столь удачным.
Петрикову, по-видимому, не раз приходилось заниматься подобного рода делами. Даже Койвунен запомнился ему лишь «подозрительно знакомым лицом».
Елена Петровна усмехнулась:
Ведь каждый день встречаемся, а он молчит, — и кивнула вслед вышедшему Койвунену.
Старик услышал ее слова и бросил с крыльца:
— А чем тут хвастаться? Да еще говорите — личные счеты. Эх вы, люди!
И он ушел.
Остальные тоже стали расходиться — кто пошел домой, кто поспешил в клуб, на репетицию нового спектакля.
Вася Долговязый и Воронов долго еще говорили о предстоящих в понедельник работах и, продолжая начатый разговор еще на улице, сами не заметили, как очутились у клуба.
— Заглянем, — предложил Воронов, кивнув в сторону клуба.
Они вошли в клуб через служебный вход и тихо пробрались в зал, где сидел один Маккоев. Взмахом руки он велел вошедшим сесть и не мешать репетиции.
— Да умеет ведь командовать, черт, — шепнул Воронов, улыбнувшись своему спутнику.
Маккоев не разобрал, о чем они шепчутся, но сердито зашипел на них. Вид у него был очень довольный: видимо, репетиция шла гладко. Только библиотекаршу Лиду Воробьеву, читавшую монолог, он прервал:
— Давай снова! Больше огонька. Ты должна негодовать, кипеть от злости. А ты как говоришь «ненавижу»? Рассеянно и вяло. Ну, попробуй снова.
Наконец репетиция кончилась. Вася Долговязый и Воронов гулко захлопали в ладоши. В зале включили свет.
— Ну как? — Маккоеву хотелось узнать мнение единственных зрителей.
Не получив от них ответа, он сам пояснил:
— Как будто ничего. Только Лидия какая-то сегодня рассеянная. Что-то другое у нее на уме.
Вася Долговязый добродушно проворчал:
— А у тебя только спектакли на уме. Ты бы почаще заглядывал на стройку. Итоги соревнования, доску показателей — все это надо хранить не в папках. Да и в папках их у тебя, кажется, нет. У меня два месяца членские взносы уже не уплачены — и никто ни слова.
Маккоев беспомощно смотрел на Воронова:
— Так ведь... Я же... Перевыборы ведь... Я и сам знаю... Не справляюсь...
Воронов оборвал его:
— «Перевыборы, перевыборы»... Чушь ты несешь! Будет срок — будут и перевыборы. А тебя заставим работать. Понятно? Или мне тоже сказать — «не справляюсь»? Развалил работу и ждет, когда выгонят ко всем чертям? Нет, мы тебя заставим работать!
— Так Петриков же... — запинался Маккоев.
— Кто?! Что? Петриков? — теперь вспылил Вася Долговязый. — Черта с два!
— Кто же так решил? — удивился Маккоев.
— Мы, — твердо заявил Вася Долговязый.
Воронов подтвердил:
— Понятно тебе?
И они вышли, оставив недоумевающего Маккоева посередине пустого зала.
Елена Петровна пришла домой необычайно рассеянная и задумчивая.
— Случилось что-нибудь? — забеспокоилась Нина.
Елена Петровна не ответила, Она бесцельно переставляла безделушки на этажерке, поправляла книги.
— Неприятности какие-нибудь, да? — не отставала Нина.
— Да нет. — Потом Елена Петровна заговорила: — Представь себе, живет рядом с тобой человек, который спас тебе жизнь. И молчит. И вдруг ты узнаёшь. Вот такого человека я встретила сегодня. Знаешь Койвунена? Пенсионера, с трубочкой?
Она рассказала Нине, что случилось в конторе. Девушка слушала-слушала, потом встала и начала ходить по комнате из угла в угол.
— Негодяй, вот негодяй! — воскликнула она. — Это у него и на физиономии написано! А ты Петрикова вечно защищаешь.
Я? Но мне-то он зла не хотел.
— А кому же?
— Вообще. Он до сих пор даже не знал, что это была я.
— Это самое ужасное, когда — вообще. Понимаешь? Это же человеконенавистничество.
— Ну, ты перехватила. Не все одинаково понимают свой долг.