Нийло не хотел поддаваться, но, видимо, что-то заставило его передумать. Утром следующего дня он позвонил Мирье:
— Слушай, Мирья, ладно, я не пойду... Может быть, работа еще найдется. А не найдется, так... что поделаешь...
— Хорошо, Нийло, спасибо тебе. — Голос девушки стал нежным. — Подожди меня на скамейке в сквере. Вместе поужинаем, потом сходим в кино.
На следующий день был митинг бастующих. Мирья звала Нийло с собой, но он согласился не сразу. Что ему там делать? Еще приметит кто-нибудь. Потом выкручивайся, если опять найдется работа. Он долго размышлял, колебался, а утром все же позвонил Мирье:
— Ну давай сходим на этот митинг, что ли. Я ведь теперь тоже вроде бастующего. Хотя и не получаю пособия...
Мирье тоже было не просто идти на митинг. Танттунену не нравилось, что сотрудница общества участвует в таких делах. Но Мирья решила, что не от имени общества же она пойдет туда, а от своего собственного.
Они пришли на площадь перед стройкой задолго до начала. На краю площади уже собралась толпа — в основном дети и женщины. Были и мужчины. Иные из них нерешительно направлялись к стройке, останавливались и словно разглядывали леса; потом медленно возвращались обратно. Господин Иокивирта стоял у ворот, на которых было прикреплено издали заметное объявление о том, что нужны рабочие.
Какой-то приземистый человек нерешительно расхаживал по площади, потом, набравшись храбрости, зашагал к воротам. Один из строителей, очевидно пикетчик, остановил его:
— Куда?
— А какое твое собачье дело, куда и зачем?
— Брось ругаться. Даже в Библии это запрещено, — незлобиво сказал строитель. Потом спросил в упор: — В штрейкбрехеры захотел?
— Я не обязан перед каждым отчитываться, — препирался тот, но уже остывая. Потом снова стал ругаться. — А что мне делать, перкеле!.. Восемь месяцев без работы. Швейную машину жены продали. Я не говорю уже о своих тряпках, их давно проели. А вот машину-то... Жена у меня шить мастерица, а чем шить? Ну что мне остается делать! Вешаться, что ли. У меня трое детей, их же надо кормить... Ты понимаешь? Покурить не найдется?
Строитель достал сигареты и, пристально глядя на собеседника, спросил:
— Так ты и есть Матти Копонен?
— Откуда ты меня знаешь?
— У нас был разговор о машине твоей жены и трех твоих детях. Значит, это ты и есть. Ты что, туда собирался? — он показал большим пальцем через плечо на стройку.
— Да нет, не пойду, раз мы с вами знакомы. Ну пока. Спасибо за сигарету.
И Копонен побрел обратно к толпе.
— Подожди, Матти, — окликнул его строитель.
— Ну что еще? — Копонен неохотно обернулся.
— Знаешь, что... Я-то один не могу решить, но поговорю с ребятами. У нас есть кое-какие деньги в забастовочном фонде. Но ты вот не бастующий... Как бы это устроить?
— Да разве я был бы в стороне, если бы работал!1 — воскликнул Копонен. — Конечно, теперь-то мне не положено...
Строитель черкнул на сигаретной коробке адрес.
— Загляни завтра с утра. Я поговорю с нашими.
Только теперь Мирья заметила в толпе старого Нуутинена, товарища отца по тюрьме. Седой, но стройный, он стоял, опираясь на палку, и осматривал слезящимися глазами толпу. Когда Копонен приблизился к нему, он взял его за руку и молча пожал.
— Ты что, тоже знаешь меня? — спросил тот.
— Теперь знаю. Я слышал все. Нельзя идти против своих.
— Так я же...
— Теперь хорошо, правильно.
Мирья чуть не вскрикнула. Нуутинен подошел к отцу. Когда же отец приехал? Она хотела подбежать к нему, но ее схватила за руку... Лейла.
— И ты здесь?
— А где же? — Лейла даже удивилась. — Дело-то общее. Ох мы и дадим сейчас!..
На улице, ведущей на площадь, показалась колонна бастующих. Впереди развевался финляндский государственный флаг с синим крестом, потом шел оркестр, а за ним несли красное знамя профсоюза. Уже издали были видны поднятые над колонной транспаранты со словами: «Дорогу нашим знаменам!», «Забастовка победит!», «Тому ничего в стране не дадут, кто сам не добьется!»
Колонна была небольшая, человек двести. Ровно столько, сколько работало на стройке. Зрителей было намного больше. Бастующие выстроились вокруг трибуны. Оркестр заиграл знакомую всем мелодию, и сотни голосов подхватили ее:
Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов.
Нийло дернул Мирью за рукав:
— Это советский гимн?
— Ошибаешься, — шепнула девушка. — Это гимн рабочих всего мира. «Интернационал».
Председатель забастовочного комитета открыл митинг: