Море пробуждало в ней поэта. Шумит оно и шумит, могучее, гордое свободное. Пусть не все волны докатываются до берега, а море все шумит и шумит. А сколько мы порой ропщем на жизнь, если не достигнем своей цели! Будь сильным, стремись к своей цели, а если не можешь, не мешай другим. Волны катятся в одном направлении, как и народ — каждый по себе и все вместе стремятся к счастью, к лучшей жизни.
Сегодня море спокойно поведало ей свое мудрое сказание. Быть может, его вода стала соленой от крови и слез, пролитых русскими, украинцами, болгарами, абхазцами, грузинами, турками. На этих берегах, как и всюду, народы отстаивали свою свободу, терпели поражения и побеждали. Здесь нашли свою смерть незваные пришельцы — греки, французы, немцы...
А море шумит и шумит... Много могло бы рассказать Черное море! «Если карелам пришлось нелегко, то досталось и жителям этих берегов», — думала испытавшая много горестей карельская женщина.
И мысли ее все чаще возвращались к Карелии. Как там, в Туулилахти?
Другие получали письма ежедневно. Елене Петровне пришло письмо от Нины и потом открытка, подписанная Айно Андреевной и Вороновым. Ничего особенного в ней не сообщалось — работы идут хорошо, все живут по-прежнему. Елене Петровне не нужно ни о чем беспокоиться, пусть отдыхает и поправляется. «Уже и открытки вместе пишут», — с невольной горечью подумала она.
Однажды, придя с обеда, она нашла на своей тумбочке еще одно письмо. Адрес был написан рукой Айно Андреевны. «Что же в нем может быть? — подумала Елена Петровна, не спеша распечатывая конверт. — Наверно, какое- либо письмо из института? Но с какой стати она переслала его сюда, да еще авиапочтой?»
Письмо оказалось не из института — из конверта выглянули большие листы бумаги, исписанные красивым бисерным почерком. Письмо было из Финляндии, а почерк... Елена Петровна узнала почерк Мирьи. Записка от Айно была удивительно короткой:
«Милая Елена Петровна! Прочитай это письмо из Финляндии, только читай спокойно. Знаю, что перечтешь его тысячу раз, но сперва прочитай место, отмеченное мною красным карандашом на третьей странице. Я могла бы написать о жизни в Туулилахти, но тебе сейчас не до этого...»
Из письма выпала фотокарточка. Елена Петровна подняла ее и вздрогнула: у нее никогда не было такой кофточки, она никогда не носила такой прически, но это была она. Она в молодости. Чувствуя, как заколотилось сердце, Елена Петровна открыла третью страницу и стала читать слова, отмеченные красным карандашом:
«...Я родилась в Советской Карелии. Мне было три года, когда меня привезли в Финляндию с военнопленными... Моя мама осталась где-то на дороге, убитая... Тогда меня звали Мирка, теперь я — Мирья...»
У Елены Петровны вырвался протяжный стон. Людмила Степановна перепугалась:
— Елена Петровна, що з вамы?.. Одну хвылыночку... я сбигаю за врачом... — И она торопливо надела босоножки.
— Не надо... Иди сюда... Не надо врача... Иди...
Елена Петровна рыдала как ребенок, показывая письмо:
— Возьми, читай, читай, вот здесь.
Людмила Степановна наклонилась к письму, потом смущенно сказала:
— А я ничого нэ розумию. Ничого.
Откуда украинке знать финский язык? Огорченные глаза Людмилы Степановны светились участием.
— У меня дочка! Жива! Смотри... В Финляндии, оказывается, тоже есть добрые люди, они вырастили ее. Смотри, какая вымахала... А была совсем маленькая. Три годика... Уже семнадцать лет, как...
Елена Петровна смеялась и плакала. Потом снова читала письмо. Читала и перечитывала весь вечер, весь следующий день, еще несколько дней, находя все новые подробности и новые мысли. Теперь она знала приемных родителей Мирки, госпожу Халонен так, будто знала их всю жизнь.
В тот же вечер она принялась за письмо. Перед ней лежал адрес ее родной дочери!.. И все же ей не верилось, что это — правда. Может быть, просто ошибка, совпадение имен, сходство... В жизни все случается... Человеку трудно поверить в счастье, если оно приходит внезапно. Она в сотый раз смотрела на фотокарточку. Нет, это — Мирка. Ее Мирка!
«Моя родная доченька Мирка!..»
Многим ли матерям приходилось писать такое письмо?!
В Туулилахти выпал снег, но залив еще не замерз. Только вдоль берега тянулась ледяная кромка, и мальчишки тайком от родителей катались на коньках. Они уходили за лесок, но дома, не утерпев, все-таки проговаривались. Кое- кто получал взбучку и, наверно, про себя удивлялся: почему в этом мире наказывают даже за откровенное признание?
Однажды в такой вечер начальник строительства Михаил Матвеевич Воронов, порядочный и серьезный человек, получил пощечину — и тоже за откровенное признание. Правда, посторонние этого не видели.