Так жизнь год за годом расширяла мое понимание слова «коммунист». Вы живете в иные дни, а впереди у вас еще более чудесное время. У вас будут свои трудности, и вам придется в новой обстановке решать, как должен поступить коммунист. Когда люди полетят на Луну или Марс — вы это несомненно увидите, — много будет и тогда трудного. Коммунист — это такой человек, который в самую трудную минуту идет впереди, и тогда он имеет право звать за собой других...
Нина тоже пробралась в клуб. Она сидела рядом с Еленой Петровной.
— А почему он не говорит о себе? — спросила она шепотом. — Я читала о нем. Он был одним из пяти солдат, которых за распространение листовок приговорили к расстрелу, затем стал командиром продотряда, уехал двадцатипятитысячником в деревню, был секретарем райкома... Почему он говорит только о других?
— Старые большевики не любят говорить о себе, — ответила Елена Петровна.
— Есть ли вопросы, юные друзья? — спросил старый большевик.
Вопросов было много.
— Скажите, пожалуйста, а Ленина вы видели?
— А Зимний вы брали?
Морозов улыбался:
— Мне повезло, ребята. Я и Зимний брал, и Ленина видел не раз. Выполнял его небольшие поручения и докладывал о них. Но я должен сказать, юные друзья, что тысячи и тысячи революционеров не участвовали в штурме Зимнего и не видели Ленина, но для революции сделали гораздо больше, чем я. И вот когда советский человек поднимется в космос, а он обязательно поднимется, хотя и не всем вам будет суждено подняться вместе с ним, но уверяю вас, что вам всем хватит места для подвига — в космосе, на земле, под землей, в море...
Пионеры выстроились. Раздался барабанный бой, и знамена вынесли перед строем.
Когда в рядах стало тихо, старый большевик сказал традиционные торжественные слова:
— Юные ленинцы, к борьбе за дело коммунизма — будьте готовы!
— Всегда готовы!
«Думают ли ребята, какое обещание они дают?» — размышляла про себя Елена Петровна. Она тоже когда-то была пионеркой, тоже носила красный галстук и отвечала: «Всегда готов!» А потом нашему поколению пришлось быть не только готовым, но и вынести такие испытания, о которых даже не подозревали. И они выдержали их, одни — хуже, другие — лучше. У многих Родина потребовала жизнь, и они отдали ее. А какие испытания предстоят в жизни этому поколению, которое сегодня клянется быть готовым к борьбе за дело коммунизма? Пусть их жизнь будет большой и прекрасной, без крови и слез.
Вечером старые фронтовые друзья сидели в комнате Воронова, вспоминая прошлое, и расспрашивали друг у друга про общих знакомых. О многих не знали, о других слышали, с некоторыми переписывались. Воронов, правда, признался, что он не любит писать письма, поэтому многим не отвечал и постепенно растерял бывших друзей.
— Да, у тебя — дела, — соглашался Морозов. — Где тут до друзей?
— Простите, — замялся Воронов, уловив иронию в словах друга. — Быть может, одиночество сделало меня нелюдимым?
— Конечно, одиночество. Такой поселок и завод построить одному — это не шутка. Тут родную мать забудешь. Знаешь, чтобы под старость лет не забыть, мне пришла на ум поговорка: человек, влюбленный в себя, имеет то преимущество, что у него нет соперников.
— Боже ты мой! — застонал начальник стройки. Он побарабанил пальцами по столу, потом спросил в упор: — Вы переписываетесь с Ольгой, да? — Это он сказал тихо, воспользовавшись моментом, когда Айно Андреевна пошла за водой.
— Переписывался, — признался старик. — Ольга тренировалась в составлении характеристик на людей. Ничего не скажешь, своего бывшего командира она определила очень удачно. Только поздновато Ольга занялась этим полезным делом, поздновато. Я уговаривал ее вернуться под начальство к своему бывшему командиру. Мой совет, по-видимому, ей не понравился, и она не ответила.
С лестницы послышались шаги: Айно Андреевна пришла с ведром воды. Морозов поднялся ей навстречу с упреком:
— Как же так, Айно Андреевна? Я и не заметил, когда ты ухватила ведро. А я-то — вроде мужчина — сижу и покуриваю. Нет, так нельзя. А дрова тут где? Я сбегаю.
Никто не успел удержать его, Морозов выскочил на улицу и вернулся с охапкой дров.
Воронов сидел растерянный и пристыженный. Айно Андреевна нарезала булки. А старик поддавал жару: