А для тебя — новое.
— Никак нет, монсиньор лейтенант Самилака.
Однажды.
В Учебке…
Я добыла вражеского лазутчика.
Но не донесла живым.
По пути он умер.
В наказание меня держали в проруби.
На веревке.
Давали сделать глоток воздуха.
А затем багром толкали под лед.
Потом — вытаскивали.
Снова – глоток воздуха.
И опять — под лёд.
— Как жестоко!
— Дон лейтенант Самилака!
НА ВОЙНЕ НЕ БЫВАЕТ ЖЕСТОКОСТЕЙ, ВОЙНА — ЦЕЛИКОМ ВСЁ ЦЕЛЕСОБРАЗНО.
Меня наказали.
И я стала намного крепче.
Больше не совершала подобных ошибок.
Я благодарна своим наставникам.
— Хм!
— Гер лейтенант Самилака! — сержантка Мишель опустилась на колени.
Затем прилегла рядом со мной.
Прижалась.
Тело у неё горячее.
Как из огня. — Я согрею тебя.
Своим телом.
— Да! — В горле у меня пересохло.
Я хотел поблагодарить.
Но язык не ворочался.
Потому что командир не благодарит подчиненных.
— Да, синьор лейтенант Самилака!
Тебя не ранили.
— И в этом — часть твоей заслуги, сержантка.
— Мой долг защищать тебя.
Даже от холода. — Голос сержантки печальный.
Чрезвычайно.
— Сержантка Мишель, — я услышал себя со стороны. — Ты — прекрасная…
Прекрасная сержантка.
Я тебе благодарен.
Даже обязан. — Я понял, что расхваливаю подчиненную.
Но уже не мог остановиться. — Ты много для меня сделала.
Но можешь сделать ещё больше…
— Да, гер лейтенант Самилака?
— Да, сержантка Мишель! — От смущения от меня пошёл пар.
КОГДА ИДЁТ ПАР, ЧЕЛОВЕК ВОСПАРЯЕТ.
Наступило молчание.
Через несколько минут сержантка Мишель пролепетала:
— Гер лейтенант Самилака!
Я раздумывала.
Тщетно раздумывала.
Что могли бы значить твои слова.
Но ничего не приходило мне в голову.
Играть по-настоящему я не могу.
Потому что не знаю правил игры.
Начинаю рыться в памяти.
Или кусать губы…
У меня в глаза рябит.
Поэтому приходится отказываться.
От этого.
От этого тяжелого занятия.
Пытаться понять тебя.
— Время тянется.
Бесконечно долго, — я прошептал.
Примерно через час. — Как чудесно!
На улице, наверно, светит солнце.
— А может быть, я тебе? — сержантка Мишель не успела договорить.
САМЫЙ ВАЖНЫЙ МОМЕНТ ВСЕГДА ПРЕРЫВАЕТСЯ.
Открылась дверь.
Вошел курьер Дюсельдорф.
— О!
Сержантка Мишель! — Дюсельдорф потирал руки. — Голая!
Дайте мне поглядеть на нашу сержантку.
Прекрасную обнаженную сержантку.
— Ах! — сержантка Мишель вскочила.
Левой ладошкой прикрывала низ живота.
Правой — левую грудь.
Хотела подойти к своей одежде.
Но курьер Дюсельдорф не пропускал её.
«Странно, — я подумал. — Сержантка Мишель боевая.
Знает космодесантные приемы.
Но не сопротивляется натиску курьера Дюсельдорфа.
Наверно, он не так прост.
И сержантка Мишель об этом знает».
Курьер Дюсельдорф оскалился.
Двумя пальцами поднял подбородок Мишель.
Смотрел ей в глаза.
Затем вздохнул.
И похлопал Мишель по попке.
По голой попке.
— Хорошая ягодка, да не моего поля, — голос курьера стал командным. — Вон отсюда.
— Да, дон Дюсельдорф, — сержантка Мишель сделала попытку одеться.
— Там оденешься.
Снаружи, — Дюсельдорф рявкнул.
Мишель подхватила одежду.
Оружие.
Оглянулась на меня.
Виновато.
И выбежала.
— Так, так, так! — я усмехнулся. — Курьер Дюсельдорф.
Должность у тебя не ахти.
Низкая должность.
Курьер…
А командуешь боевыми сержантками.
— Куда уж мне, — Дюсельдорф развел руками. — Как я могу?
Как я могу командовать космодесантниками?
Я — скромный курьер.
А ты, Самилака, лейтенант.
Целый лейтенант.
— Мне кажется, — я скрипел зубами, — Дюсельдорф.
Мне приснилось…
Что я видел тебя.
В комнате Дафны.
В ЖЕНСКОЙ КОМНАТЕ ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ МУЖЧИНА.
Сон помню не очень.
Но ты висел на стене.
Или сидел на полке.
С живостью вспоминаю сон…
Невольно вспоминаю.
И говорю:
«О, курьер Дюсельдорф!
Какой ты гадкий!
Я отлично всё видел во сне.
У тебя были крылья.
И ты…
Мне кажется, помогал жухраям.
Помогал их капралу диверсанту.
Почему ты не звал космодесантников?
На помощь не позвал?
Почему не поспешил нам на помощь?
Не помог мне, гадкий Дюсельдорф?
Во всём ты один виноват.
Из-за тебя я порезал ладонь.
И сижу в цепях в холодном подвале».
— Самилака?
Что с тобой? — в подвал вошла Дафна. — Что с моим дорогим братиком?
— У Самилаки бред, — курьер Дюсельдорф скорчил страшную мину.