Спальня — не менее опасное место, чем туалет.
И чем ванная комната.
В спальне часто прячутся диверсанты.
Жухрайские подлые шпионы.
Под кроватью прячутся.
В шкафах.
А ночью норовят в окно залезть.
Поэтому, я буду бдить.
Спать с тобой рядом.
Прижиматься к тебе.
Даже закину ногу на твою талию, гер лейтенант Самилака.
Чтобы проснуться, если тебя потащат.
ВРАГ ЛЮБИТ ПРЯТАТЬСЯ В СПАЛЬНЕ.
Дон лейтенант Самилака!
Ты можешь спать голый.
Я привыкла к виду голых мужчин.
Ведь мы вместе принимаем душ.
Душ в казарме.
И сплю я обнаженная.
Насмотрелась разного.
Но остаюсь чистой.
Девственно чистая.
Я девушка…
— Во как… — я остановился. — Мы пришли.
Я пришел.
Подожди меня.
— Не положено! — сержантка Мишель смотрела мне в глаза. — По Уставу космодесантной службы не положено.
Я сначала должна осмотреть туалет.
А потом — присутствовать.
— Присутствовать? — Я подавился.
Вопрос застрял в горле. — Во время…
— Всё время нахождения командира в комнате для справления нужды…
— Звучит ужасно.
Я стесняюсь. — Сказал и запнулся.
Надо же — прокололся.
Командир стесняется.
Командир космодесантников.
— Командир имеет право на все чувства, — сержантка лейтенант Самилака отчеканила.
Это тоже из устава. —
ПОДЧИНЕННЫЕ НЕ ДОЛЖНЫ ВЫКАЗЫВАТЬ СВОИХ ЧУВСТВ.
А еще лучше, если у подчиненных чувства отсутствуют. — Сержантка Мишель вошла в ванную комнату.
Осмотрела её.
Закрыла окно.
Я не стал говорить, что в нашем замке установлены системы охраны.
Новейшие.
Космодесантница лучше меня знает, что должна делать.
Даже в унитаз Мишель заглянула.
— Все чисто, гер командир лейтенант Самилака!
— Отвернись.
— Не положено.
По Уставу не положено.
Если я отвернусь, то не смогу следить за тобой.
А тебя могут похитить.
Жухраи…
«Кошмар, — я подумал. — Но я должен смириться.
Я же хотел на войну.
И получил…
Я должен привыкать к армейским привычкам.
И законам». — Я расстегнул штаны.
Высунул.
Закрыл глаза.
«Я на море!
Вокруг меня никого нет.
На тысячи парсек.
Я один.
Поэтому я могу.
Могу пописать.
Спокойно».
Но не получалось.
Успокоить себя не получалось.
И пописать не получалось.
ЧЕМ БОЛЬШЕ ПЫТАЕШЬСЯ УСПОКОИТЬСЯ, ТЕМ СИЛЬНЕЕ ВОЛНУЕШЬСЯ.
— Сержантка…
Мишель!
— Да, господин лейтенант Самилака!
Помочь?
— Чем ты мне поможешь? — Я смутился.
В очередной раз.
Кажется, что не выходил из состояния неловкости. — Здесь не поможешь.
Это личное.
— Можно помочь! — сержантка подскочила.
Протянула руку.
И схватила меня за… — Я подержу пока.
Это должно помочь.
— Отставить! — Я чуть в обморок не упал.
Рука Мишель исчезла.
Я даже расстроился.
Надеялся, что сержантка будет настаивать. — Я хотел спросить.
Но это только между нами.
— Разумеется, монсиньор лейтенант Самилака!
Разговор между командиром и подчиненным не выходит за рамки…
— Мой голос.
Он не слишком командный?
Иногда голос срывается.
На тонкий.
На петушиный.
Я должен выработать командный голос?
— Никак нет, дон лейтенант Самилака!
Командир никому не должен.
Ничего не должен.
Даже больше скажу.
КОМАНДИР ОБЯЗАН БЫТЬ МЯГКИМ И БЕЗВОЛЬНЫМ.
Это отличает командира от подчиненных.
Солдаты лучше относятся к командиру, которого не понимают.
Мой прежний командир лейтенат Андрейченко был из музыкальной семьи.
Играет на пианине.
Мы стоим.
По постойке Смирна стоим.
И не двигаемся.
Лейтенант доиграет своё.
Пройдется перед строем.
Спросит кого-нибудь.
Хочет узнать впечатление от своей игры.
И название пьесы спросит.
А мы же не знаем…
Тогда лейтенант Андрейченко…
Снимет белые перчатки.
Лайковые перчатки.
И кому-нибудь по мордасам нахлещет.
За незнание классической музыки.
Ах!
Как мы его уважали!
Как его боялись!
Огромные бывалые десантники дрожали.
Боялись ему на глаза попасться.
— Йа.
Я тоже, — я почувствовал, как уже пописал.
Отвлекся на беседу.
И всё прошло прекрасно. — На роялях играю…
Я приревновал.
Уже выходил из туалетной комнаты.
ИЗ НЕПРИЯТНОЙ СИТУАЦИИ НУЖНО БЫСТРО ВЫБИРАТЬСЯ.
— Дон лейтенант Самилака!
— Да, сержантка Мишель.
— Я тоже.
Постой рядом.
Чтобы лишний раз не ходить.
Не посещать.
— Но я отвернусь, — я отвернулся. — Делай своё дело, сержантка Мишель.
Ты за мной присматриваешь.