- Что бы ты хоть что-то понял, мне нужно начать с самого начала. Перед войной мы с сестрами, братьями и родителями жили в курской области. Началась война, пришли немцы, мне на тот момент было четырнадцать лет. Отец ушел добровольцем на фронт. Мать, потому что была секретарем райкома, ушла в подполье и мы стали жить у тетки. Тебе это интересно? - спросил он, глядя на меня с явным недоверием.
- Очень интересно, - ответил я, как можно убедительнее, - продолжайте, Сергей Петрович.
- Ладно, - вздохнув, сказал Петрович, - нас почти сразу кто-то выдал, как членов семьи коммунистов, но меня с братьями и сестрами немцы почему-то не расстреляли, а отправили на работу в Германию. Там я работал на каменоломнях в Силезии. С братьями и сестрами меня разлучили и я до сих пор не знаю про их судьбу. Надеюсь, что их постигла более лучшая доля. Работа в каменоломнях была тяжелой и я, с помощью своих немецких друзей, бежал во Францию. Там я по рекомендации своего друга Поля, попал в отряд МакИ.
- МакИ? - спросил я, - что еще за МакИ?
7
Петрович с каким-то, то ли удивлением, то ли сожалением, посмотрел на меня и спросил:
- Вообще про них не слышал?
Я только пожал плечами, при этом довольно глупо улыбаясь. А вы что бы делали на моем месте, если бы даже приблизительно не знали о чем говорит ваш собеседник?
- Ладно, не парься, - впервые за все время улыбнулся Петрович, - я почему-то не удивлен. Молодежь сейчас не знает, да и не хочет знать истории нашей великой страны. Они думают что манна небесная им с облаков сыпется за просто так. Впрочем, это не мое дело и я не собираюсь никого учить. Живите как хотите.
(Здесь, надо заметить, что вместо слова "живите" Петрович употребил другое слово в виде глагола, куда более емкое, но цензура, к большому сожалению, не позволяет мне его здесь использовать)
Он достал из кармана пачку папирос и закурив, жадно затянулся.
- В отряде я познакомился с новыми друзьями, там в основном были французы, которые уклонялись от немецкой мобилизации, но были и голландцы, греки и даже пара немцев. Я к тому времени уже неплохо шпрехал по-немецки и по-французски и у нас не было барьеров в общении. Наш отряд базировался в Арденнах, нас было немного, человек пятьдесят, может чуть больше и там я познакомился с ней. Ее звали Мишель, она была дочерью командира нашего отряда, его звали Гран Гастон, то есть Большой Гастон. Был 44-й год. Ей было 16 лет, мне 17-ть. Она меня учила французскому языку, а я ее учил говорить по-русски. Она была такая наивная, такая смешная. Как сейчас помню ее рыжую челку и большие веснушки на вечно удивленном личике. Мне невольно хотелось ее как-то защитить, укрыть от всех опасностей и бед. Наверное это была просто юношеская любовь.
Петрович надолго замолчал, видимо что-то вспоминая. Когда мне надоело сидеть в тишине, я спросил:
- А что было дальше, Сергей Петрович?
- Дальше? - спросил Петрович, покосившись на меня, - а дальше было не то, о чем ты подумал. Это была моя первая, платоническая любовь. Ее отец, Гастон, все конечно видел и понимал, но он не препятствовал нашему общению. Я не знаю почему. Может быть я ему чем-то симпатизировал, а может быть потому, что я во время наших терактов убивал бошей без всякой жалости. Он просто не знал, что я фрицам мстил за смерть своих любимых родителей.
- Бошей? - спросил я.
- Так они называли немцев, - вздохнул, закатив глаза, Петрович, которому, видно, уже наскучила моя необразованность.
Он опять надолго замолчал, а я, как-то стараясь скрасить наше молчание, налил по новой и спросил:
- А дальше?
Петрович немного задумался, видимо что-то припоминая и ответил:
- В отряде был предатель, - он отхлебнул из своей стопки и поморщившись сказал, - он выдал наше расположение, боши нас окружили, прижали к скалам и стали стрелять из минометов. Они расстреливали нас как кроликов, как мишени в тире. Нам удалось вырваться, но мы потеряли больше половины отряда. Большой Гастон был тяжело ранен. Предателя удалось вычислить, это был француз, которого не так давно привел в отряд мой друг Жан. Предатель сбежал, оставив рацию, по которой он наводил на нас врагов.
Петрович опять замолчал, закурив папиросу, а я, что бы как-то заполнить паузу, сказал:
- Как я вас понимаю!
Сейчас-то, спустя уйму лет, до меня, наконец-то, дошло, каким же я был глупцом, когда произнес эти слова.
- Понимаешь? - прищурился Петрович, разглядывая меня сквозь папиросный дым, - что ты понимаешь? Что ты вообще можешь понимать?
- Ну как что? - не очень уверенно ответил я, - ваше трудное положение, ваши лишения. Это же было так все непросто. Но я думаю, что если снова возникла такая же ситуация, то я бы тоже смог...