— Ты ожидал увидеть здесь кого-то другого, Винсент? Может быть, Незнакомца?
— О нет, не думаю. Теперь я понимаю, что это место просто создано для тебя.
— Благодарю.
Я отставил чашку и открыл портсигар.
— И давно ты этим заправляешь?
Кэцуми взяла с небольшого блюда кусочек сахара.
— Как давно мне в голову пришла идея создания такой структуры? Достаточно давно. Как давно я поняла, что мне нужно заправлять этим самостоятельно? Относительно недавно.
— Исчерпывающе.
— Тебе нужны ответы на другие вопросы, Винсент. Перейдем к ним.
Я предложил Кэцуми угоститься сигаретой, и она согласно кивнула.
— Северянин, — заговорила она, делая первую затяжку. — Незнакомец. Твой ровесник. Важный господин. Водит дружбу с влиятельными криминальными авторитетами. Опутал сетями всю Европу.
— А Треверберг оставил на десерт.
Вместо ответа Кэцуми прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Мы не были хорошими друзьями, но рядом с ней я чувствовал какое-то домашнее спокойствие, ощущал ее как родное существо. Должно быть, потому, что нас обоих считали странными: меня — потому, что я делал то, что хотел, а Кэцуми — потому, что она думала в непонятном для остальных ключе, непостижимое дитя страны восходящего солнца.
Ее никогда не видели в слезах или в ярости. Всегда спокойная, уравновешенная, тихая и вежливая. В ней удивительно сочетались хрупкость, сила и мудрость. Она была… слишком полна собой. Она давно поднялась над одиночеством, над пустотой, над душевной болью. Ради таких женщин не начинают войны, их не забрасывают дорогими подарками — им нечего дать, у них есть все. К ним приходят за поддержкой, за советом, для того, чтобы положить голову им на колени и позволить себе пару минут слабости. Такие женщины ни в чем не упрекают мужчин, не демонстрируют свое превосходство — он позволяют быть рядом, не держат, если мужчина уходит, принимают, если он возвращается. А в подруги выбирают других…
— Он не назвал своего имени?
Кэцуми открыла глаза, посмотрела на сигарету, тлевшую в пальцах, и стряхнула пепел.
— Нет, он осторожен. И умен. — Она проследила взглядом за колечком дыма. — Но у него есть слабое место. Подруга. Полагаю, он ее любит, хотя готов пожертвовать ей, если нужно будет поставить на карту все. Кларисса Вольпе.
Я выпрямился в кресле и вернул на блюдце чашку с уже остывшим чаем.
— Тебе знакомо это имя? — спросила Кэцуми, продолжая наблюдать за дымом.
Маленькая девочка с печатью Прародительницы. Минул не один век — а я помнил, как она заглядывала мне в глаза, прижимая к груди игрушку, и спрашивала шепотом: «Ты уводишь Марту прочь?». И вот что из этого получилось…
— Не вини себя, — мягко сказала Кэцуми. — У каждого свой путь. Мы не можем спасти всех. Мир играет по своим правилам.
— Так, значит, Кларисса.
— Да. Она живет в Треверберге. Найдешь ее — и останется только распутать клубок.
Кэцуми взяла свою чашку.
— Подозрительно просто, — нахмурился я.
— Самые сложные вещи всегда просты, Винсент. Нам ли не знать.
— Спасибо за информацию. Не скучно тебе здесь? Чем ты занимаешься, помимо работы?
Она повела плечами.
— Охота, икебана, оригами, рисование. Стихи. — Ее губы тронула слабая улыбка. — С любовью и теплом вспоминаю нашу переписку. Благодарю тебя за нее.
— Думаю, это я должен тебя поблагодарить. Если бы не ты, японская поэзия оставалась бы для меня загадкой.
— Я слышала, в Треверберг приехала Дана.
Повисла неловкая пауза, и воздух в комнате из теплого превратился в ледяной.
— Да. Мы виделись на открытии Недели моды.
Кэцуми допила чай и вернула чашку на блюдце.
— Мудрость приходит не тогда, когда мы случайно выбираем единственно верный путь. Мы обретаем ее после долгих лет мучительных поисков, в тот момент, когда нам кажется, что дальше искать бессмысленно. Но находим не извне, а внутри себя. И выходим на свет.
— Как там в кодексе бусидо? Если мир становится черным, благородный муж находит в нем белое пятнышко.
Она закивала, улыбаясь, и сцепила пальцы.
— В тебе есть сила, которую ты когда-нибудь назовешь по имени. Но мир устроен так, что силу мы познаем через боль.
— А если нет и боли, и осталась только пустота?
— Пустой сосуд можно наполнить чем угодно, а в сосуд, до верха наполненный болью, не влить ни капли. Мы говорим: принять может только пустая рука. Пусть это утешает тебя в те минуты, когда ты теряешь, Винсент.