Андрей умоляюще уставился на кого-то из ребят и пробормотал:
— Сейчас…
В классе стояла абсолютная тишина. Было отчетливо слышно, как скрипят модные, остроносые ботинки Геннадия Николаевича, который расхаживал от окна к двери. Вдруг мы услышали тихий, осторожный шепот:
— Прилежащего к противолежащему…
Я оглянулся, ища глазами негодяя, который не мог подождать с подсказками до следующего урока. Но шепот тотчас утих. По лицам ребят невозможно было угадать, кто нарушил порядок. Однако Вячеслав Андреевич, когда я встретился с ним взглядом, укоризненно покачал головой и показал глазами на Гуреева.
— Котангенс, — повторил у доски Синицын, жалобно глядя на Сашку. — Котангенс — это прилежащего… сейчас…
— Что сейчас? — страдальчески спросил Геннадий Николаевич.
— Прилежащего… — промямлил Синицын.
Сашка Гуреев, делая вид, что изучает свою тетрадь, проговорил вполголоса:
— Отношение прилежащего катета.
Внезапно мне стало ясно, почему Сашка подсказывает. Я чуть привстал и — конечно же! — увидел на его тетради американский карандаш с ластиком (этот карандаш давно нравился Сашке. Он даже пытался выменять его у Синицына).
— Кто подсказывает? — резко спросил Геннадий Николаевич.
Мы замерли. Целую минуту в классе было тихо. Любой педагог удовлетворился бы нашим молчанием и продолжал бы урок. Но Геннадий Николаевич грозно повторил:
— Я спрашиваю, кто подсказывает?
Неужели он действительно думал, что виновник признается?
— Хорошо же! — сказал Геннадий Николаевич, садясь за стол и раздраженно захлопывая журнал. — Будем ждать, пока вы не признаетесь. А ты, Синицын, садись. Плохо.
Мы по-прежнему молчали, прилежно глядя на классного. Андрей, которого пнули сзади, когда он усаживался за парту, даже не пикнул.
Геннадий Николаевич достал из портфеля свой блокнотик, но, так и не раскрыв его, вскочил и принялся ходить по классу. На Вячеслава Андреевича он старался не смотреть.
Мне было неясно, чего ждет директор. Почему он сам не выгонит Гуреева из класса?
— Ну, что же, будем молчать? — веско сказал Геннадий Николаевич. Он подошел к окну, постоял, смотря на улицу, и нетерпеливо спросил: — Долго еще вы будете молчать?
Кто-то хихикнул. Заскрипели парты. Нам постепенно делалось весело. Еще минута — и в классе начали бы откровенно смеяться. Нужно было принимать срочные меры.
Видимо, почувствовав это, Мишка Сперанский показал кулак сидевшему с невозмутимым видом Гурееву, шумно вздохнул и поднялся.
— Геннадий Николаевич, простите, — сердито проговорил он.
Отмахнувшись от Сергея, который тянул его за гимнастерку, Мишка вызывающе повторил:
— Это я подсказал. Простите.
Геннадий Николаевич живо обернулся.
— Ага! — сказал он с облегчением. — Нет, Сперанский, не прощу. Двойка. — И торопливо пошел к столу.
Это было просто нечестно. Даже если бы Мишка и в самом деле подсказывал, все равно он не заслуживал «пары»: он же сам признался.
Я представил себе, что станет твориться у Сперанских, когда там узнают про эту двойку. Мишка еще ни разу в жизни не получал плохих отметок.
Вдруг Серёга вскочил со своего места и громко заявил:
— Геннадий Николаевич, Сперанский врет! Это я подсказывал.
— Брось свои фокусы, Иванов, — открывая журнал, проговорил Геннадий Николаевич.
— Честное слово же! — с отчаянием крикнул Серёга. — Что вы, мой шепот не узнали?
Тут я тоже не выдержал.
— И не Сперанский и не Иванов, — сказал я, поднимаясь. — Вячеслав Андреевич видел кто.
Гуреев побледнел и угрожающе посмотрел на меня.
Костя Борисов, который сидел рядом с Гуреевым, сейчас же встал и решительно сказал:
— Это я подсказывал.
Геннадий Николаевич, так и не поставив отметки в журнале, бросил ручку на стол. Она покатилась и упала на пол. (Лариска Деева некстати проговорила: «Геннадий Николаевич, у вас вставочка упала».)
— Может, еще кто хочет сознаться? — угрожающе спросил классный.
Теперь терять было уже нечего. Несколько человек молча поднялись из-за парт. Даже Валька Соломатин встал.
Директор, который сидел рядом с ним, посмотрел на Вальку снизу вверх и весело сказал:
— Я что-то не слышал, чтобы ты подсказывал.
— Учителя никогда не слышат, — без всякого смущения возразил Валька. — Геннадий Николаевич, это вправду я.
— Садитесь, — устало сказал Геннадий Николаевич и сам тоже опустился на стул.
Аня Мальцева, подобрав упавшую ручку, осторожно положила ее перед Геннадием Николаевичем.