— Тише! — прикрикнул Геннадий Николаевич. И неожиданно подмигнул нам.
Валька Соломатин, мявшийся у доски, потрогал пальцем губы и затем провел ребром ладони по горлу. На языке жестов, разработанном в нашем классе, это означало: «Подсказывайте, а то мне капут».
XVI
Мы шли втроем по переулку — Мишка, Серёга и я — и говорили о жизни.
Сначала мы обсуждали Геннадия Николаевича. Мишка сказал, что такого мирового педагога у нас еще никогда не было. Главное, что он обращается с нами как со взрослыми. Даже с Гуреевым доверил расправиться нам самим.
(Мишка вообще любил, чтобы учителя обращались с ним как со взрослым. Это была его слабость. В седьмом классе все мы терпеть не могли преподавательницу географии. Она была придирой и подлизывалась к директору. Только один Мишка уверял, что она ничего. Географичка обращалась к нам на «вы».
Геннадий Николаевич же хоть и говорил нам «ты», но, безусловно, считал нас взрослыми.
Нам с Серёгой сразу стало ясно, почему Мишке так понравился Геннадий Николаевич. Но мы не стали с ним спорить. Ведь наш классный был прежде всего замечательным боксером.)
Потом мы заговорили о Гурееве. Я сказал, что вещи все-таки еще имеют огромное влияние на людей и что это очень горько. Ведь мы новое поколение. Нам жить при коммунизме. Некоторые из нас меняют свою гордость на американские карандаши с ластиком. На месте Гуреева я бы не взял этот карандаш хотя бы из самолюбия.
— Вот, вот, — добродушно сказал Мишка. — Вечно ты суешься со своим самолюбием. Я бы на месте Гуреева не взял этот карандаш из принципа. Принцип — это важно. А большое самолюбие — это даже недостаток. Как у тебя, например.
(Может быть, большое самолюбие и недостаток. Но, во всяком случае, это недостаток сильного человека. Поэтому я охотно согласился с Мишкой.)
— Сам знаю, — сказал я. — Только как исправиться?
— Правильно, — сказал Мишка, — у меня тоже так бывает. Понимаешь свою беду, а как исправиться, не знаешь. Мы сейчас вместе подумаем. Хочешь?
Я сказал, что хочу, и несколько шагов. Мы шли молча, придумывая, как мне исправиться. Серёга вдруг засмеялся и сказал:
— У моей мамаши есть такая книга. «Библия» или «Евангелие», как она там называется. Одним словом, «Христос воскрес». Там сказано: если тебя по правой щеке лупят, подставляй левую. Гарька, хочешь попробовать?
— Вечно ты не вовремя шутишь! — рассердился Мишка. — Серьезным же делом занимаемся. Слушай, Гарик, а может, мы над тобой смеяться будем?
— Нет, — поразмыслив, сказал я. — Не подойдет. Я разозлюсь, и мы поссоримся. У меня очень вспыльчивый характер.
— Ишь какой хитрый! — сказал Серёга. — А ты не обижайся. Мы тебя будем обижать, а ты не обижайся. Это ведь нелегкое дело — перевоспитаться, друг мой. Тут законная тренировка нужна.
— Об этом я не подумал, — честно сказал я. — Правильно.
— Не бойся, мы тебя не зря будем обижать, — сказал Мишка. — Мы будем говорить только правду. Неприятную. Сможешь?
— Конечно, смогу, — гордо сказал я. — Начинайте.
Мы остановились возле ворот нашего дома. Я незаметно усмехнулся, потому что решил читать про себя стихи, пока Мишка с Серёгой будут говорить про меня неприятности. Но они молчали.
— Ничего в голову не лезет, — засмеявшись, сказал Серёга. — Трудно так, по заказу.
— Не мешай ты! — сердито сказал Мишка. — Гарик, я начинаю.
— Начинай, — решительно сказал я и стал читать про себя: «О подвигах, о доблести, о славе я забывал…»
— Слушай, — сказал Мишка, — я не верю, что ты дрался с Перцем.
Я похолодел. Стихи моментально вылетели у меня из головы.
— Ты же сам видел, — запинаясь, сказал я.
— Ну видел. Я сегодня целый день думал. Странно, что ты мог побить Перца. Да еще трех парней.
— Я же в бешенстве был! — с отчаянием крикнул я.
— Во-первых, так не годится, — мягко сказал Мишка. — Ты обижаешься. А потом, вот Серёга часто дерется. И я иногда. Разве бывает, чтобы ни синяка, ни царапины? — И он машинально потрогал пластырь под глазом.
— Верно, — задумчиво сказал Серёга. — Как это мне в голову не пришло?
— Что вы ко мне пристали! — чуть не плача, крикнул я. — Человек первый раз в жизни героизм проявил, а вы смеетесь. Вы просто циники, вот что!
Серёга сейчас же вспыхнул:
— Что ты сказал?
— Ничего, — ответил я, немного струсив.
— За такие слова можешь свободно заработать.
— Серёга, — недовольно сказал Мишка. — Так ничего не получится. Дело делаем или дурака валяем?