— Ну? — поразился парень. — А Гену Козлова знаешь?
— Он у них классным руководителем, — хором сообщили мои пионеры, которые, окружив нас, прислушивались к разговору. — Боксер!
— Потише вы! — досадливо поморщился парень. — А ты, юноша… (Почему он так называет меня? Сам-то от силы на пять лет старше!) передай Гене привет от Званцева.
Так это Званцев! В каждой статье о Геннадии Николаевиче говорилось и о Званцеве, самом способном противнике Козлова. Он был даже несколько раз сфотографирован во время боя с Геннадием Николаевичем.
— Я вас знаю, — сказал я. — Вы проиграли Геннадию Николаевичу на последнем первенстве.
— И в последний раз, — усмехнулся Званцев. — Ты что же, боксом увлекаешься?
— Как вам сказать… — осторожно проговорил я. — Мы собираемся организовать кружок.
— А настоящую секцию ты видел? — лениво спросил Званцев. — Нет? Ну приходи. Спросишь меня.
— Геннадий Николаевич нас никогда не приглашал, — усомнился я.
— А я приглашаю. Приходи, юноша, не робей.
Я хотел спросить, можно ли мне прийти с друзьями из класса, как вдруг Званцев встрепенулся, поднял руку над головой, показывая, что он здесь, и заспешил навстречу тоненькой девушке, вышедшей из-за табачного ларька.
— До свиданья, товарищ Званцев! — крикнул я ему вслед.
Но он даже не обернулся.
III
Это было здорово, что Званцев пригласил меня в секцию. Я заранее предвкушал, как ребята удивятся, когда я сообщу им эту новость. Они окружат меня. Гуреев спросит:
— Гарик, а нас проведешь?
Мишка хлопнет меня по спине и скажет:
— Молодец, Гарик!
В глубине души я даже рассчитывал, что после того, как я приведу ребят в секцию, они простят мне историю с Перцем.
А потом — кто знает? — может, я и в самом деде запишусь в боксеры. Не сейчас, конечно. Позже. Через год, допустим.
Раньше бы мне в голову не пришло, что я могу стать боксером и меня будут избивать по два раза в неделю. «Гарик, подыми, пожалуйста, голову. Иванов ударит тебя в подбородок… Хорошо, Сережа, ты делаешь успехи… А теперь, Гарик, выпяти живот, чтобы Гуреев правильнее ударил тебя в диафрагму». А я спокойно улыбаюсь и отвечаю: «Пожалуйста, пожалуйста! Ради бога…» Как будто это парикмахер просит меня наклонить голову.
На следующий день я прибежал в школу раньше обычного. Мне не терпелось рассказать ребятам о Званцеве.
Перепрыгивая через ступеньки, я взбежал на третий этаж, репетируя про себя, как крикну с порога:
«Ребята, новость!»
Сначала мне не поверят. Зато какой восторг будет потом! Я свернул в коридор и сразу же остановился. Мое хорошее настроение мигом испарилось. В самом тихом уголке коридора, за пальмой, стояли Аня с Мишкой и о чем-то разговаривали. Весело и оживленно. Аня держала Мишку за рукав.
Вид у Мишки был растерянный и счастливый. Я подозревал, я давно подозревал, что ему тоже нравится Аня. Но зачем же он скрывал? Зачем притворялся моим другом?
Сперанский заметил меня, смутился и потихоньку освободил свой рукав.
— Что с тобой? — удивилась Аня.
— Здоро́во, Гарик, — буркнул Мишка и посторонился, чтобы Аня тоже могла увидеть опасность.
Аня посмотрела на меня и, повернувшись к Сперанскому, равнодушно спросила:
— Ну и что?
Я стоял неподвижно и смотрел на них до того пристально, что у меня начало щипать глаза.
— Ты заболел? — безразлично спросила Аня. — Миша, он какой-то странный, правда?
Я ничего не сказал и, сорвавшись, побежал мимо них в класс.
Ни на кого не глядя, я прошел к своей парте и сел, прижавшись к стене. Впервые в жизни мне захотелось умереть. Я изнывал от отчаяния и полного бессилия. Про себя я называл Аню самыми грубыми словами, какие только мог придумать.
Аня и Мишка вошли в класс вместе с учителем.
Даже не взглянув на меня, Аня села на парту и раскрыла учебник.
Я чувствовал, что еще никогда она не была мне так дорога. Сжимая кулаки, я с отчаянием шептал ей в затылок:
— Дрянь!.. Дрянь!.. Клеопатра!..
— Что? — не расслышав, спросил Синицын.
— Заткнись! — прикрикнул я на него.
— Верезин! — сказал учитель, на минуту прервав свой рассказ о Робеспьере.
Я насупился и опустил голову.
В середине урока Аня, не оборачиваясь, передала на нашу парту записку. Записка предназначалась мне. Я злорадно усмехнулся, написал: «Передать Сперанскому» — и, выждав момент, когда учитель отошел к доске, положил записку между Ирой и Аней.
Через минуту записка снова вернулась ко мне. Аня написала: «Хорошо, передай Сперанскому».