— Сейчас он нас услышит, — сказал Синицын. — Геннадий Николаевич! — завопил он на весь двор.
Мы в несколько кулаков забарабанили по стеклу. Геннадий Николаевич остановился и с удивлением взглянул на дверь. Мы забарабанили еще сильнее. Синицын, приплясывая, кричал:
— Геннадий Николаевич! Геннадий Николаевич! Это мы!
Наш классный решительно направился к балкону. Мы увидели, что внутренняя дверь отворяется, и еще раз изо всей силы бабахнули по стеклу. Оно жалобно звякнуло и разлетелось на куски. Мы с Геннадием Николаевичем уставились друг на друга.
VIII
На следующий день Серёга зашел за мной, и мы вместе пошли в школу. Как только мы очутились на лестнице, я спросил:
— Деньги достал?
За разбитое стекло мы должны были сто рублей. Геннадий Николаевич, который после проигрыша был очень расстроенный и злой, заплатил за нас и сердито сказал:
— Учтите, каждый из вас должен мне по двадцать рублей.
Он говорил с нами таким тоном, будто мы виноваты, что его нокаутировали. Не так уж много тренировок он из-за нас пропустил, в конце концов!
Тогда я даже обрадовался, что все кончилось так мирно. Но уже ночью я забеспокоился: где же достать деньги?
— Чепуха, — беззаботно сказал Серёга. — Думать еще об этом!
— Ты вообще-то отдавать собираешься?
— Заработаю и отдам. Законно.
— Где ж ты заработаешь?
— Я в Москве всегда заработаю. Штепсель поставлю, табуретку починю, чемодан поднесу.
Я почувствовал к Сергею самое настоящее уважение.
— Сережа, а где мне заработать деньги? — искательно спросил я.
— Зачем тебе? У мамаши возьми.
— Нет! — сказал я категорически. — Хочу сам. Только я ничего не умею делать.
— Ладно, — сказал Серёга. — Что-нибудь придумаем. Не боись.
Все в классе уже знали, что Званцев вчера нокаутировал Геннадия Николаевича.
Когда мы вошли, ребята осаждали Гуреева и Синицына, требуя, чтобы они рассказали все подробности. Синицын устроился на месте Борисова, рядом с Гуреевым. И они в два голоса рассказывали, что наш классный умеет только зазнаваться и что Званцев разделал его под орех.
Услышав это, Костя Борисов, пересевший на парту к Мишке Сперанскому, закричал через весь класс:
— Не ври, Синица! Он случайно открыл челюсть, а твой Званцев его и тюкнул.
Серёга подошел к своей парте и сказал Борисову:
— Ну-ка, Кобра! С моего места, как с соленого теста!
— Извини, пожалуйста, Иванов, — ледяным тоном сказал Мишка. — Мы с Костей решили сесть вместе. Он уступил свое место Синицыну, а ты, если хочешь, можешь устроиться рядом со своим другом Верезиным.
— Ты что, — спросил Серёга, — опупел?
— Ты ошибаешься, Гуреев, — не обращая на него внимания, оказал Сперанский. — Геннадий Николаевич никогда не зазнается. Конечно, он не слабее вашего Званцева.
Серёга стоял, исподлобья глядя на Мишку. Потом он полез в карман и, достав два обломка расчески, положил их перед Мишкой.
— Она немного сломалась, — сказал он мрачно. — Извини, я после склею.
— Я сам склею, — сказал Мишка. Он полез в портфель. — Кстати, возьми свой транспортир.
— У меня две твои книги, — сказал Серёга. — Я завтра принесу.
— Пожалуйста, — сказал Мишка. — А я принесу твою дрель. Кстати, насчет футбола, — добавил он. — Я думаю, лучше, чтобы его заканчивал ты.
— Сам заканчивай.
— Я им больше заниматься не буду.
— И я не буду.
— Как хочешь, — сказал Мишка. — Но я его тебе отдаю.
Торопливо достав из портфеля картонную папку, он положил ее на край парты. Серёга сейчас же передвинул ее на середину. Мишка толкнул ее так, что она упала на пол.
— Чего ты кидаешься? — возмутился Серёга.
— Я с тобой не хочу разговаривать, — сказал Мишка. — Убежать из патруля, по-моему, мог только подлец.
Сергей побледнел и сказал сквозь зубы:
— Может, выйдем?
Мишка заколебался. Потом он усмехнулся и сказал:
— Тебе, кажется, известно, Иванов, что из-за таких вещей я никогда не дерусь. Мы тебя обсудим на комсомольском собрании.
Мишке явно хотелось подраться. Но он считал, что есть вопросы, которые неправильно решать кулаками.
В следующую секунду Серёга, наверное, начал бы драку. Но Кобра поспешно вскочил и, оттирая его, сказал мне: