— Молодой человек, — назидательно сказал дядя. — Не забывайте, что вы имеете дело с деньгами.
Мишкино удостоверение он тоже читал долго и внимательно.
— Будете принимать телеграммы на дому? — наконец спросил он. — В следующий раз захватите с собой жалобную книгу. Выражу вам благодарность.
Взяв у нас двенадцать бланков и приказав нам подождать, он ушел в свою комнату.
Потом появилась молодая женщина в халате, который она все время запахивала. Ее интересовало, не можем ли мы принять подписку на журнал мод. Я любезно объяснил, что подписка на журналы кончилась пятого декабря.
— Скажи, сынок, — спросила старушка, — а пенсию вы будете приносить?
— Возможно, — солидно сказал я.
— Вряд ли, — сейчас же буркнул Мишка и сердито посмотрел на меня.
— Уж вы там похлопочите, чтобы пораньше принесли! — сказала старушка.
Постепенно образовалась очередь. Старушка пустила нас в свою комнату, а сама пошла по коридору, стуча во все двери. Это была очень большая квартира. Жильцы все подходили. У меня даже устала рука: я выписывал квитанции, а Мишка получал деньги.
Все это мне очень нравилось. Честно говоря, я боялся, как бы не пришлось выпрашивать, чтобы кто-нибудь послал поздравительную телеграмму или купил новогоднюю открытку. Но все вышло наоборот: люди вели себя так, словно мы им очень помогли.
Мне не сиделось на месте. Я готов был обещать, что приму подписку на журнал мод, принесу пенсию, организую прием посылок на дому. Когда женщина в халате купила у нас сразу двадцать новогодних открыток, я от радости даже лягнул Мишку.
Он нахмурился и строго позвал:
— Верезин, на минутку.
— Простите, товарищи, — сказал я очереди и, наклонившись к Мишке, спросил шепотом: — Что тебе?
— Веди себя солиднее. Ты на работе.
— А что я сделал? — огрызнулся я.
В душе я завидовал Мишке, который вел себя так, будто всю жизнь был почтовым работником.
Мы пробыли в этой квартире, наверное, не меньше чем полчаса. Когда мы вышли на лестницу, Мишка толкнул меня в грудь и, засмеявшись, стал радостно потирать руки. Я тоже толкнул его и тоже засмеялся.
— Чего ты на меня кричал, чтобы я солидным был? — спросил я дружелюбно. — На себя взгляни.
— Чучело! Там же люди были, — весело ответил Мишка и опять толкнул меня в грудь.
В эту минуту мне показалось, что с Мишкой все-таки приятно дружить. Он прищелкнул языком и на одной ножке поскакал на следующий этаж.
— Солидный, — сказал я, тоже на одной ножке догоняя его. — Деньги не потеряй.
— Не беспокойся. Знаешь, сколько мы собрали?
— А ты знаешь?
— Не знаю. Посчитаем?
Мы остановились и стали считать деньги.
…Когда, обойдя все квартиры, мы подходили к почте, нас окликнули. В подворотне стояло несколько наших ребят. Вид у них был хмурый и растерянный.
— Что случилось? — спросил Мишка.
— Вы ничего не знаете! — воскликнула Студя. — Мы возвращались с Ирой, а навстречу нам Петр Ильич с инструктором рано, который у нас завучем был. Говорят, что для учеников это не дело — на почте работать. Что нас еще нельзя к деньгам подпускать. Вообще роно запрещает. Патрули — пожалуйста. А открытками пусть торгуют взрослые.
Настроение у меня сразу испортилось.
— Черта с два! — вызывающе сказал Соломатин. — Может, мне деньги нужны? Может, я коньки хочу купить? — Он снова выглянул на улицу.
— Где Геннадий Николаевич? — спросил Мишка. — Вы ему рассказали?
— Пошел звонить в роно, — ответил Соломатин. — Минут пятнадцать назад.
— В райком комсомола надо, — решительно сказал Мишка. — Там разберутся. Нас с Верезиным жильцы знаете как благодарили?
— Подумаешь, — пожала плечами Ира. — Нас тоже благодарили.
— Всех благодарили, — сказал Соломатин и вдруг закричал: — Идет!
Он побежал навстречу Геннадию Николаевичу. Мы поспешили за ним. С Геннадием Николаевичем шли Аня Мальцева, Леня Ершов и Костя Борисов.
— Ну что?! — закричал Соломатин.
— Не дозвонились, — ответил Борисов. — Никто не отвечает.
Мы окружили Геннадия Николаевича. Он был в пальто, но без шапки, и в волосах его застряли снежинки.
— Что же делать? — спросил Мишка. — Может, в райком комсомола сходить?
— Может, в райсовет? — предложил я, вспомнив, как хорошо приняли там ребят в свое время.
— Пожалуйста, без паники, — поморщился Геннадий Николаевич. — Люди ждут писем. Забирайте их и расходитесь. Завтра я сам все выясню.