— Вам это на подпись не нужно, — сказал Бремзе. — Это в пределах.
— Я вижу.
— Вам это вообще не нужно, — сказал Бремзе. — Я вам показываю, потому что вы всё равно спросите.
Он положил лист.
— Отчёт за год я свожу. Печатать будем в декабре, как объявлено.
Миша подошёл к карте.
Карта была новая, губернская, повешенная в сентябре взамен продранной; булавок на ней было под двести, и он давно перестал их считать.
Три чёрные булавки стояли в Лебедянском уезде.
Он их не втыкал.
Кто-то — Бабин, скорее всего, — воткнул их сегодня утром, до его прихода, потому что так было заведено.
Глава 26
Отчёт за девяносто четвёртый год вышел двадцатого декабря, в срок.
Перед этим было Рождество, и Рождество оказалось хуже похорон.
На похоронах был порядок. Был церемониал, были часы, было расписание, и всякому предписывалось стоять на определённом месте, и от этого можно было держаться.
А на Рождество просто накрыли стол.
Собрались в Аничковом, потому что в Гатчине мама́ бывать не могла. Стол накрыли на девять человек — сосчитали правильно, никто не ошибся, лишнего прибора не поставили.
И всё равно место осталось.
Оно осталось не потому, что кто-то его оставил. Оно осталось потому, что за столом на девять человек, где раньше сидел человек, занимавший угол комнаты, теперь было слишком просторно. Никто не двигал локтями. Ничего не гремело. Ксения передала хлеб, и он дошёл до другого конца, ни разу не задержавшись.
Тишина была не траурная. Тишина была физическая: убрали шум.
Ольга держалась двадцать минут, потом сказала, что ей надо, и вышла, и мама́ пошла за ней, и обе вернулись через четверть часа, и никто ничего не спросил.
Николай в этот вечер трижды начинал говорить и трижды останавливался, потому что за столом было не с кем спорить.
Миша вернулся в Гатчину на другой день, впервые с октября.
Дом стоял целый и топленый, и в нём ничего не переменили, и это оказалось самым тяжёлым.
В отцовском кабинете было прибрано.
Бумаги со стола убрали — не выбросили, а разобрали и подшили, потому что так полагается. Кресло стояло на месте. Пепельница стояла на месте. На третьей стопке слева, где обыкновенно лежало то, что он читал третий раз и всё скучное, не лежало ничего.
Миша постоял в дверях и не вошёл.
Он потом заходил туда много раз, по делу и без дела, и всякий раз останавливался на пороге на секунду, и через год перестал.
Отчёт он сдал в набор двенадцатого.
Он был толще прошлогоднего вдвое и печатался в две тысячи экземпляров, из которых половина разошлась по подписке, а половина — по земским управам, включая те одиннадцать, что до сих пор не изъявили никакого согласия и получали его даром.
На последней стороне, как было заведено с девяносто третьего, стоял раздел «Чего не сделано».
В нём было девять пунктов.
Реутов настаивал на восьми и до последнего вечера воевал за то, чтобы выбросить девятый.
— Ваше высочество, это уже не отчёт. Это самоуничижение.
— Читайте вслух.
— «Учителей в четырёх уездах недостаёт девяноста одного человека. Попечительство за два с половиной года не сделало в этой части ничего, кроме пяти стипендий, из коих три ещё не окончены». — Реутов положил лист. — Вот. Вы сами пишете, что вы ничего не сделали.
— Так ведь ничего и не сделали.
— Так и не пишите про это вовсе!
— Ефим Родионович, — сказал Миша, — если я про это не напишу, то через год я про это не вспомню.
Реутов поворчал и набрал девятым.
Он потом, впрочем, признавал, что именно эту страницу перепечатали три губернские газеты.
Указ прошёл в феврале.
Ольхин довёл его за три месяца и девять дней, и в окончательном виде он был скучен настолько, что Миша, прочтя его, испытал разочарование.
Попечительство утверждалось в правах, ему определялось содержание из казны по особой смете, подтверждалось право личного доклада и подтверждался неприкосновенный капитал.
И был там один пункт, о котором Миша не просил.
Попечительству вменялось в обязанность по требованию министерств давать заключения о годности предметов, поставляемых казённым учреждениям, — в тех частях, где им заведены испытания.
— Это Витте, — сказал Ольхин.
— Уверены?
— Совершенно. Формулировка не наша, у нас так не пишут. — Он положил лист. — И, ваше высочество, вы понимаете, что это значит.
— Что нас будут спрашивать.
— Что нас будут спрашивать, — согласился Ольхин. — А спрошенный, ответивший «не годится», через два года окажется виноват в том, что чего-то не построили.