Он собрал бумаги.
— Я это говорил его сиятельству в мае прошлого года, и он со мной согласился, что редкость.
Покровительство мама́ приняла в январе.
Она приняла его не сразу и продержала Мишу в неведении три недели, и потом сказала одну фразу, которую он записал в тот же вечер:
— Я возьму. Но ты имей в виду, что я теперь буду читать твои отчёты, а не подписывать.
Ордынцев приехал в марте.
Он присягнул новому государю в ноябре, вместе со всеми, и с тех пор оставался при Попечительстве, и никто не поднимал вопроса, останется ли.
Вопрос поднял он сам.
— Ваше высочество, я подаю прошение об отставке от должности товарища председателя.
Миша положил перо.
— Ваше сиятельство.
— Выслушайте, — сказал Ордынцев. — Меня назначил государь Александр Александрович, и назначил при вас, а не над вами, о чём я вам говорил в мае девяносто второго года. Он умер. Полномочие моё, строго говоря, кончилось вместе с ним, и то, что об этом никто не вспомнил, — не основание.
— Я вас не отпускаю.
— Вы меня не отпускаете, — сказал граф, — потому что вам удобно. А мне нужно, чтобы меня назначили заново.
Он подвинул прошение.
— Подпишите. И, если сочтёте нужным, представьте меня государю к новому назначению. На тех же условиях. Или на других. Или не представляйте вовсе.
Миша смотрел на бумагу.
— Ваше сиятельство, а если я не представлю?
— Тогда я уйду и буду вам писать письма, — сказал Ордынцев. — Вы их будете читать, потому что вы читаете всё.
Он усмехнулся — редкое дело.
— Я, ваше высочество, за три года переменил мнение ровно в одном пункте и хочу, чтобы это было записано.
— В каком?
— Я по-прежнему считаю, что печатать государственные неисправности вредно. — Он поднял палец. — И я признаю, что вам это принесло больше пользы, чем принёс бы мой способ. Не России. Вам. Вам поверили одиннадцать управ, которые мне бы не поверили никогда, потому что я тридцать лет докладывал наверх и внизу меня не знали.
Он поднялся.
— Стало быть, спор наш продолжается на новых условиях. Прежде я говорил, что вы неправы. Теперь я говорю, что вы правы для себя и что я не знаю, что будет, когда так станут делать сорок учреждений разом.
Он взял шляпу.
— Вот об этом мы с вами и будем спорить следующие десять лет.
Представление Миша подал в тот же день.
Николай подписал через неделю, спросив только, точно ли брат этого хочет, потому что ему докладывали, что граф ему мешает.
— Мешает, — сказал Миша.
— И ты его просишь?
— И я его прошу.
Витте вызвал его в апреле.
Он вызвал — не пригласил, — и Миша поехал, и ждал в приёмной сорок минут, что означало, что отношения вернулись к обыкновенным.
Министр финансов был весел, зол и говорил быстро.
— Читали указ?
— Читал. Ваш пункт?
— Мой, — сказал Витте без всякого смущения. — Я его вставил в январе и вам не сказал, потому что вы бы стали возражать по осторожности, а осторожность у вас от Ольхина, и она мне мешает.
Он выложил на стол папку.
— Теперь дело. Я через год начинаю большую вещь с рублём. Про это говорить рано, и я вам про это не говорю. Я вам говорю про то, что к ней прилагается.
Он раскрыл папку.
— Казённые железные дороги. Заказы. Рельсы, скрепления, шпалы, вагонное литьё, костыли — на десятки миллионов в год. Всё это делается по образцам, и образцы у всякого завода свои, и приёмка у всякого управления своя.
Он посмотрел исподлобья.
— Я хочу это связать. Одна мера, один образец, одно испытание, один список того, что кем поставлено и как себя показало через три года. И чтобы список печатали.
Миша молчал.
— Ну? — сказал Витте. — Вы же этого два года хотели.
— Хотел.
— Так берите.
— Сергей Юльевич, — сказал Миша, — вы сейчас предлагаете мне работу на десятки миллионов рублей и на четыре ведомства.
— Предлагаю.
— А у меня благотворительное общество под покровительством вдовствующей государыни, с оборотом в двести тысяч и с шестнадцатью служащими в двух комнатах.
— И что?
— И то, что это не помещается, — сказал Миша.
Он взял лист и написал на нём три строки, и потом долго на них смотрел.
— Я могу испытать печь. Я могу испытать лампу, мыло, котёл и колосник, и я это делаю, и это выходит хорошо, потому что печь стоит сорок один рубль и на ней меня никто не станет убивать. Я в девяносто третьем году нарочно выбрал предметы по рублю.