Он поднял глаза.
— А рельсы стоят миллионы. И за ними стоят заводы, и за заводами люди, и за людьми ведомства. Если я скажу «не годится», это будет не мнение мальчика с весами. Это будет решение, которое кого-то разорит.
— И вы боитесь.
— Я не боюсь. Я считаю. — Миша положил перо. — Чтобы это делать, нужно право отказать, которое нельзя обойти запиской. Нужны люди, которых нельзя уволить за отказ. Нужен порядок обжалования, иначе я стану ровно тем, в чём меня в девяносто третьем году справедливо обвинил Свешников. И нужно, чтобы всё это было не при мне, а помимо меня.
Витте слушал, не перебивая, что было на него не похоже.
— Всё верно, — сказал он. — И ничего этого нет.
— Нет.
— И заводить это придётся законом, — сказал Витте. — А закон — это Государственный совет, четыре министерства и года три. И, ваше высочество, вам пятнадцать лет, и внести законопроект вы не можете. Никак. Ни в каком виде.
Он откинулся.
— Так что берите, что дают, и работайте своим порядком, покуда вам не исполнится тридцать.
— А до тридцати?
— А до тридцати вы будете делать то, что делали, — сказал Витте. — Только больше и злее. И на всякий ваш опыт вам будут говорить: прекрасно, но у нас так нельзя, потому что закон.
Он подвинул папку обратно.
— Я вам её оставлю. Не для дела. Чтобы вы знали, чего вам не хватает.
Двадцать девятого апреля, в понедельник, пришла телеграмма из Тамбова.
ЭКЗАМЕНЫ ОКОНЧЕНЫ КУЛАКОВ ТИХОН ПЕРВЫМ ПО КЛАССУ ПРОСИТ ХОДАТАЙСТВОВАТЬ О ПРОДОЛЖЕНИИ УЧЕНИЯ ПО ЧАСТИ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ ГОЛУБЕВА
Миша прочёл её три раза.
Потом он вышел в соседнюю комнату, где Бремзе сводил апрельскую смету, и положил бланк ему на стол.
— Матвей Карлович. Он хочет в железнодорожное училище.
— Кто?
— Мальчик из Сычёвки. Тот, что поправил Ольгу у карты.
Бремзе прочёл.
— Стипендия из научного кошелька, — сказал он. — Тридцать рублей в месяц, четыре года. Вы будете возражать, что мы уже дали пять и что шестой не предусмотрено.
— Я не буду возражать.
— Значит, я возражу, — сказал Бремзе. — Ваше высочество, если вы станете давать по прошению всякому, кто хорошо кончил, у вас через три года будет сорок стипендиатов и ни одной сметы.
Он снял очки.
— Поэтому мы сделаем иначе. Я запишу это не как милость, а как правило: первый по классу в уездном училище получает стипендию, кто бы он ни был. Их таких по четырём уездам будет человек шесть в год. Это тысяча восемьсот рублей.
— Мы это потянем?
— Не потянем, — сказал Бремзе. — Потянем четверых. Значит, напишем: четверо первых. И напечатаем условие, чтобы всякий знал заранее.
Он надел очки обратно.
— А вашего Кулакова я всё равно проведу, потому что он первый.
Ужинали в Аничковом двадцать шестого мая, в семейном составе, и это был первый ужин, на котором собрались все с Ливадии.
Стол был меньше гатчинского, и все сидели ближе.
Николай сидел во главе.
Он сидел там уже полгода и всё ещё, садясь, чуть медлил, и это замечали все и не говорили никто.
Ксения рассказывала про Ай-Тодор — она вышла замуж в июле и была счастлива тем спокойным счастьем, которое неловко показывать в трауре. Александра Фёдоровна, вышедшая замуж через неделю после похорон, говорила мало и по-английски. Мама́ разливала чай.
Ольге шёл четырнадцатый.
Она села рядом с Мишей, не спросив и не объяснив, отодвинув для этого прибор Ксении, и Ксения ничего не сказала.
За весь ужин Ольга не произнесла ни одного слова о том, кого за столом нет.
Она рассказывала про Кавказа, который окончательно вырос и стал совершенно невыносим, про то, как он укусил конюха, и про то, что Забаву надо жалеть, потому что она старая.
Она сидела так, что задевала Мишу локтем при каждом движении, и не отодвигалась.
— Мишка, — сказал Николай через стол. — Ты в среду придёшь?
— Приду.
— С чем?
— Пока не знаю, — сказал Миша. — Поеду в четверг в Данков, там что-то с наймом подвод. Что найду, то и принесу.
Николай кивнул и вернулся к разговору.
Мама́ посмотрела на них обоих поверх чашки и ничего не сказала.
Он вернулся в Гатчину поздно и не стал ложиться.
В канцелярии горела лампа, и Миша не сразу понял, что не один.
Аркадий сидел за дальним столом, в пальто, и перед ним лежала стопка листов.
— Ты чего тут?
— Считаю, — сказал Аркадий.
Ему шёл двадцать первый год. С января он числился при канцелярии помощником правителя дел, потому что Ольхин выхлопотал ему первый чин, доказав бумагой, что за три года службы он имеет на это право, — и это заняло у Ольхина восемь месяцев и четыре отношения.