— Ваше сиятельство, мне нужен Тамбовский.
— Тем лучше.
Ордынцев взял со стола перо, обмакнул и, не спрашивая позволения, вычеркнул что-то в верхнем углу листа.
— И вот это уберите.
Миша наклонился. Вычеркнуто было его собственное имя.
— Почему?
— Потому что ваше имя на бумаге портит сведения, — сказал граф.
Он положил перо.
— Извольте рассудить. Приходит отношение от Попечительства за подписью правителя канцелярии. Скучная бумага, третья за неделю. Отвечать на неё будет столоначальник, отвечать будет лениво и врать будет лениво. Ленивое враньё, ваше высочество, всегда рассыпается: в нём не сходятся даты, потому что их никто не сверял.
— А если моё имя?
— А если ваше имя, то отвечать будет сам губернатор, и он посадит трёх человек на два дня, и они сведут вам всё так, что вы сорок лет проищете и не найдёте.
Он сказал это спокойно, без всякого торжества, просто сообщая, как устроен мир.
Миша молчал. Ему было немного стыдно и очень интересно.
— Ваше сиятельство, — сказал он. — Вы сейчас научили меня прятаться от собственной власти.
— Я научил вас получать сведения. — Ордынцев вынул из внутреннего кармана небольшую книжечку в потёртом переплёте, что-то вписал туда карандашом и убрал. — Это разные вещи, но пока пусть будут одним.
Миша посмотрел на книжечку.
«Расходы записывает. Или чужие обещания. Скорее расходы — у него сюртук перелицован».
— Теперь дозвольте и мне спросить. — Граф сложил руки на коленях. — Что вы намерены делать с тем, что найдёте?
— Доложить государю.
— Прекрасно. А потом?
Миша помолчал.
— Потом, — сказал он, — я хотел бы это напечатать. Обе цифры. Рядом.
В углу секретарь перевернул лист.
Ордынцев не удивился и не рассердился.
— Где напечатать?
— Где угодно. В листке. Пусть хоть в уездном.
— Зачем?
— Затем, что если это прочтут в уезде, то в следующий раз волостной писарь будет составлять список, зная, что список могут напечатать.
Граф некоторое время смотрел на него, и Миша впервые не смог понять, что у него в лице.
— Ваше высочество, — сказал Ордынцев наконец. — Я не возражаю против правды. Я возражаю против её тиража.
Он собрал перчатки.
— Доложенная правда исправляется. Напечатанная — обсуждается. А обсуждать станут не хлеб. Обсуждать станут, годится ли ещё власть, при которой хлеба не оказалось. Волостной писарь ваш от этого честнее не сделается, а вот двадцать миллионов человек прочтут, что в России воруют хлеб у голодных, и с этим потом жить не мне и не вам.
— Я подумаю, ваше сиятельство.
— Разумеется, — сказал Ордынцев и поднялся.
У двери он обернулся.
— Государь велел мне быть при вас, а не над вами. Я это исполню буквально. Всё, что вам можно, я вам устрою вдвое быстрее, чем вы устроите сами. Всё, чего нельзя, я вам скажу прямо и заранее.
— А если я всё-таки сделаю то, чего нельзя?
— Тогда я доложу государю, — сказал граф. — Тоже прямо и заранее.
Он поклонился и вышел совершенно спокойным.
Секретарь закрыл папку, поклонился отдельно и вышел следом.
Миша так и не спросил, как его зовут.
Матвей Карлович Бремзе прибыл с пятью бухгалтерскими книгами под мышкой.
Книги он купил сам, на свои, накануне, ещё не будучи никуда назначенным. Первой записью в первой книге значилась стоимость пяти книг.
— Тридцать тысяч рублей, — сказал он, ставя их на стол одну на другую. — Это не деньги, ваше высочество. Это повод.
— Повод к чему?
— К беспорядку. — Он открыл верхнюю. — Единая сумма всегда расходуется на то, что случилось последним.
Дальше он объяснил, как будет. Текущий, проектный, научный, стратегический и чрезвычайный. Переброска между ними только записью, за подписью, с указанием причины, потому что причина, написанная на бумаге, обыкновенно оказывается глупее, чем та же причина, произнесённая вслух.
Против чрезвычайного кошелька он возражал по существу.
— Чрезвычайное, ваше высочество, случается преимущественно у тех, кто дурно считает.
— А у тех, кто считает хорошо?
— У тех оно тоже случается, — согласился Бремзе. — Но записано заранее.
Миша слушал этого сухого человека в очках и испытывал чувство, близкое к нежности.
Он знал его. Он знал его лично, только тот носил свитер, ставил в углу листа красное и говорил «денег нет» тем же тоном, каким сообщают о погоде. Он трижды спасал проект, который Миша чуть не угробил вдохновением, и ни разу за это не был поблагодарён.
Сто тридцать лет разницы, а порода не изменилась ни на волос. Мише захотелось пожать ему руку, чего делать было решительно нельзя.