«Прошу указаний что считать верным».
Шесть слов, тридцать копеек. Никанор Степанович Бабин, губернский секретарь в отставке, стоял в Козлове посреди полного склада, где всё сошлось до фунта, и не понимал, обманули его или он сам себе всё выдумал, и спрашивал об этом по проводу, потому что спросить было больше не у кого.
В тот же день пришло письмо от Георгия.
Конверт был толстый, надписанный размашисто, с кляксой у самого края. Миша распечатал его и на пятнадцать минут перестал быть тем, кто занимается складами.
Георгий писал, что доехал, что в Абастумане сыро и скучно, что горы он видел уже все и они ему надоели, что при нём состоят доктор, два лакея и человек, назначения которого он до сих пор не выяснил. Что ножик отличный и что он им уже испортил себе палец, разрезая переплёт.
Дальше шло вот что:
«Тут мне на днях объявили, что теперь меня будут описывать по форме, как лошадь, и прислали из Петербурга бумагу с графами. Рост. Вес. Что болело. Сколько дней лежал. Я спросил, чья это выдумка, — мне ответили, что высочайшее повеление. Мишка, это ведь ты? Это ты, я по слогу вижу, там в конце написано „и прошлогоднее хранить рядом“, а такого ни один лейб-медик сам не напишет.
Заполнил. Не думай, я не сержусь, мне даже смешно. Знаешь, что смешно? Доктор мой, когда я его спросил, лучше мне или хуже, чем в марте, сказал, что значительно лучше. Слово в слово то же, что тот, на вокзале.
Ты его тогда спросил — на сколько. Я стоял на подножке и слышал.
Так вот, я его тоже спросил. И он мне тоже не ответил.
Пиши про дом».
Миша прочёл письмо два раза, сложил его и убрал в ящик, к земскому сборнику.
Пять имён на листке у лейб-медика. Николай, Георгий, Ксения, он сам и Ольга.
Он выиграл тот вечер. Он это помнил — как обрадовался, как шёл по коридору и думал, что взрослые в этом веке сговорчивее, чем принято считать. Теперь у Георгия каждый год будут писать рост, вес и число дней. Через три года можно будет положить рядом четыре листа и увидеть.
Отца в этом списке не было.
Он сидел и думал об этом, и мысль была очень простая и очень поздняя: он не настоял. Он даже не попробовал настоять. Ему сказали «меня мерить нечего», все засмеялись, и он засмеялся тоже.
— Ваше высочество.
Аркадий стоял в дверях, красный, запыхавшийся, с чем-то под мышкой.
— Про вагоны, — сказал он. — Вы велели узнать, откуда пришли те восемь.
— И что?
— А то, что я узнал больше.
Он положил на стол свёрнутые трубкой листы. Копии грузовых ведомостей, снятые от руки, чужим корявым почерком, кое-где с кляксами.
— Вот номера тех восьми вагонов, что в Козлове стояли. — Аркадий ткнул пальцем. — А вот эти же номера. Апрель, первая неделя. Станция Раненбург, Рязанской губернии.
— Что значит те же?
— То и значит. Тот же груз, те же вагоны, те же пломбы. Их в Раненбурге предъявляли к осмотру благотворительному обществу. Другому. Не нашему.
Миша взял листы.
Он читал их, и всё, что оседало вчера, вставало обратно — только теперь оно было не подозрением, а чем-то другим, гораздо худшим и гораздо спокойнее устроенным.
Товар не воровали. Товар ездил.
Один и тот же хлеб предъявляли к осмотру в апреле в Раненбурге, в мае в Козлове, а в июне предъявят где-нибудь ещё. Он ездит по железной дороге вслед за проверяющими и всюду успевает быть на месте к назначенному часу. Проверяющий приезжает и видит полный склад. Он видит настоящий хлеб, настоящий вес, настоящий сорт. Он подписывает приёмку и пишет в отчёте, что всё в порядке, и не врёт.
А потом хлеб уезжает.
— Аркадий. Как ты это достал?
— Через человека, — сказал Аркадий. — Который в конторе.
— Он подтвердит?
Аркадий помолчал.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
— Потому что его за это со службы выгонят, ваше высочество. — Аркадий говорил без всякой обиды, объясняя очевидное. — Он мне их дал, потому что я ему три рубля дал и потому что он думает, что это для газеты. Он думает, я из газеты.
Миша положил листы на стол.
Вот они лежали перед ним — восемь номеров, две даты, две станции. Всё, что нужно. И ничего, чем можно воспользоваться.
Это добыто через подкуп конторщика. Заверить нельзя. Предъявить нельзя. Показать отцу — можно, отец поверит, и что дальше? Отец потребует официального подтверждения, официальное подтверждение запросят у управления дороги, управление дороги ответит через месяц, и ответит правду, потому что врать ему незачем, и правда будет та, что вагоны следовали по накладным, и всё сойдётся.
Сойдётся оно потому, что тут вообще ничего не нарушено. Купец возит собственный товар туда, куда хочет.