Миша встал и прошёлся.
— Матвей Карлович, — сказал он в соседнюю комнату.
Бремзе явился с пером.
— Запишите. Не в книгу. Заведите лист и запишите.
— Слушаю.
— О том, когда и куда поедет проверка, кто-то знает раньше проверки, — сказал Миша. — Дата, час и место известны заранее. Иначе это не работает.
Бремзе поднял на него глаза.
— Кто?
— Не знаю. И искать сейчас не буду, потому что найду не того. — Миша смотрел на карту с одной красной булавкой. — Просто запишите. С числом. Когда-нибудь пригодится.
Бремзе завёл лист, поставил дату и записал.
Он не спросил, зачем.
Отца он застал в субботу, после доклада.
— Ну, — сказал отец. — Слушаю. Только коротко, у меня Ордынцев в пятницу час говорил, я от него до сих пор не отдохнул.
— Он вам уже доложил?
— Доложил. Хвалил тебя, между прочим. — Отец усмехнулся. — Так, что я половину не понял, а вторую половину понял неправильно. Теперь ты рассказывай.
Миша рассказал.
Он рассказывал ровно то, что мог подтвердить бумагой, и ни слова сверх. Пустая задняя половина склада. Отказ подписать приёмку. Ссылка на два пункта договора. Товар через полтора суток. Вес сошёлся, сорт сошёлся, скидка три процента.
Про вагоны из Раненбурга он не сказал.
Он решил это по дороге и до последней секунды не был уверен, что выдержит. Сказать было мучительно легко: у отца сделалось бы лицо, и он бы стукнул по столу, и что-нибудь бы завертелось. А через месяц пришёл бы ответ управления дороги, из которого следовало бы, что великий князь Михаил Александрович поверил лакею, лакей поверил конторщику, а конторщик получил три рубля.
Один раз ему уже объяснили, что бывает с человеком, который приносит четыре с лишним раза.
— Три вопроса, — сказал отец, когда он замолчал.
— Слушаю.
— Сколько это стоило?
— Двести восемнадцать рублей сорок копеек. — Миша не заглядывал в бумажку. — Из них жалованье и прогоны Бабину сто шестьдесят, телеграммы двадцать девять с копейками, остальное мелочь.
— Сколько сберегли?
Миша помолчал.
— Нисколько, — сказал он.
Отец поднял брови.
— Мы получили товар, за который заплатим полную цену минус три процента. Мы ничего не сберегли. — Миша посмотрел на него. — Мы не потеряли одиннадцать тысяч четыреста рублей, которые заплатили бы за пустой склад. Это не то же самое, и я не хочу это называть сбережением, потому что тогда я через год буду считать сбережениями то, чего не было.
Отец смотрел на него довольно долго.
— Кто ответит? — спросил он.
— Никто.
— То есть?
— Никто, папа́, — сказал Миша. — Товар поставлен. Договор исполнен. Просрочка объяснена дорогой, и объяснена правдиво, там действительно стоял воинский. Купец сам скинул три процента. По бумагам Попечительство осталось поставщиком довольно.
— А по-твоему?
— А по-моему, если бы Бабин приехал в тот день, в который его ждали, склад был бы полон с утра, и мы бы ничего не заметили. — Миша сказал это ровно. — Он приехал на сутки раньше по ошибке. Вот и всё, что случилось.
Отец не стукнул по столу.
Он откинулся в кресле и долго молчал, глядя куда-то мимо, и лицо у него было тяжёлое и совсем не сердитое.
— Двести восемнадцать рублей, — сказал он наконец.
— Сорок копеек.
— И один пугливый чиновник.
— Он не пугливый, — сказал Миша. — Он боится. Это разное.
Отец хмыкнул.
Он поднялся, прошёл к окну, постоял и вернулся, и по дороге положил ладонь Мише на голову — коротко, тяжело, как кладут гирю.
— Продолжай, — сказал он.
И, садясь обратно:
— На юге там что-то. Пишут про Астрахань. Ты про это, наверное, не читал.
— Нет.
— И не читай, — сказал отец. — Каждую весну пишут.
Циркуляр лежал в дневной почте Попечительства, между отношением тамбовского губернатора и счётом за печать бланков.
Копия рассылки по ведомствам, серая бумага, мелкий шрифт. Врачебное отделение. О мерах предосторожности ввиду сведений о заболеваниях холерного свойства, отмеченных на путях со стороны Персии и Закаспийской области. Учреждениям и обществам, ведающим продовольственной помощью, надлежит доставить сведения о наличных запасах извести негашёной, кислоты карболовой и о числе годных к перевозке подвод.
Ни слова о том, что кто-то заболел в России.
Ни слова о том, что будет дальше.
Просто ведомство, которое исправно делает то, что положено делать весной, спрашивает у других ведомств, сколько у них извести.