Миша дочитал и поднял глаза на карту.
Карта была плохая, конторская, с продранным сгибом. Козловский уезд сидел на красной булавке. Через уезд шла железная дорога — двойная линия, аккуратно пропечатанная, единственное на этой карте, что было напечатано хорошо.
Он повёл по ней пальцем вниз.
Козлов. Грязи. Борисоглебск. Царицын. Дальше вниз, к Астрахани, к Каспию, к тем самым персидским путям, про которые серым мелким шрифтом сообщало врачебное отделение.
Одна линия. Та же самая, по которой ездят взад и вперёд восемь вагонов, всякий раз поспевая к назначенному часу.
У него было тридцать тысяч рублей, разложенных по пяти книгам, две комнаты, один граф, один бухгалтер, один лакей и один человек в Козлове, который приехал на сутки раньше, потому что боялся опоздать.
И один уезд.
Глава 6
— Тысяча двести пудов извести, — прочёл Бремзе. — Кислоты карболовой на четыреста рублей. Котлов чугунных двадцать. Полотна суровьём триста аршин. — Он поднял глаза. — Ваше высочество, я обязан спросить, по какому случаю.
— По случаю холеры.
— Холеры нет.
— Пока нет.
Бремзе положил лист.
— Я записываю расход по факту, — сказал он. — Факт — это то, что уже случилось. Того, что случится, я записать не могу, потому что не знаю, куда.
— В чрезвычайный.
— Чрезвычайный, — сказал Бремзе с отвращением, — я заводил под ваши настояния и до сих пор считаю его дурной приметой.
Ордынцев сидел в стороне и до сих пор молчал.
— Дело не в кошельке, — сказал он.
Он сегодня опять переставил кресло, и Миша опять это отметил.
— Дело в том, ваше высочество, что вы намерены закупить извести на целый уезд по случаю бедствия, которого нет. Допустим, вы правы и оно будет. Тогда через месяц найдётся человек, который спросит: а откуда, собственно, юный великий князь знал?
— Из циркуляра врачебного отделения.
— Циркуляр разослан по сорока учреждениям, — сказал Ордынцев. — Тридцать девять из них подошьют его в дело. Одно закупит извести на восемь тысяч рублей. Как вы думаете, о котором из сорока станут говорить?
Он развёл руками.
— В России тот, кто первым сказал о беде, обыкновенно и оказывается виноват. Это не злоба, это удобство. Виноватого ищут среди тех, кто уже назван.
Миша молчал.
Сказать было нечего, потому что сказать было нечего.
Он не мог объяснить, что в июне будет Астрахань, в июле Саратов и Хвалынск, что на Волге станут громить больницы, что к осени счёт пойдёт на сотни тысяч. Он знал это так же твёрдо, как знал число в октябре девяносто четвёртого, и это знание было ровно такой же величины и ровно так же бесполезно: его нельзя предъявить, на него нельзя сослаться, оно не считается.
Он тринадцатилетний мальчик, у которого есть предчувствие. В любом веке это стоит одинаково.
— Матвей Карлович, — сказал он. — Сколько стоит пуд извести в июне?
Бремзе не задумался.
— Двенадцать копеек с доставкой до станции. В Козлове, может, четырнадцать.
— А в сентябре?
— В сентябре дороже.
— Насколько?
Бремзе снял очки.
— Смотря по спросу.
— Вот именно, — сказал Миша. — Известь не портится. Она может лежать год, три года, десять лет, и с ней ничего не сделается, если держать её в сухом. Карболовая кислота не портится. Котлы не портятся. Полотно не портится.
Он положил ладонь на лист.
— Мы не покупаем помощь несуществующему бедствию. Мы покупаем известь по двенадцати копеек. Если ничего не случится, у Попечительства будет тысяча двести пудов дешёвой извести, мы раздадим её по школам и больницам и потеряем на этом рублей триста. Если случится — мы будем покупать её по сорок и не найдём.
Бремзе долго смотрел на него.
— Это, — сказал он наконец, — единственный разумный довод, который я слышал в этой комнате за месяц.
Он взял перо.
— Записываю не в чрезвычайный. Записываю в проектный, статьёй «запас несгораемых материалов». — Он подумал. — Известь, впрочем, гасится водой с большим шумом, но по бумаге пусть будет несгораемая.
Ордынцев поднялся.
— Я останусь при своём мнении, — сказал он. — Но возражать больше не стану, потому что довод денежный, а в денежных доводах я вам не судья.
У двери он обернулся.
— И всё-таки, ваше высочество. Откуда вы знаете?
— Ниоткуда, — сказал Миша. — Я боюсь.
Граф посмотрел на него.
— Это, — сказал он, — я как раз понимаю.
Позвали восьмерых. Приехали четверо.
Двое земских из Тамбовской губернии, которым Попечительство оплатило проезд и три дня в Петербурге; старик из городской санитарной части, пришедший, как выяснилось, исключительно из любопытства; и военный, присланный вместо начальника, который занят.