— И четвёртое, — сказал Витте, — я угадаю сам. Вы хотите знать, сколько часов груз простоял на самом деле.
— Да.
— Этого вам не даст никто.
— Почему?
— Потому что тогда станет видно, — сказал Витте.
Он встал и прошёлся, и оказалось, что в кабинете ему тесно.
— Вы хоть понимаете, о чём просите? Приоритет — вещь простая. Дам его вам — завтра придёт военное ведомство, послезавтра почта, потом переселенческое управление. Через полгода приоритет будет у всех. Знаете, что это значит?
— Что его нет ни у кого.
Витте остановился.
— Ага, — сказал он.
Он вернулся к столу и сел на угол, что было ему явно привычнее кресла.
— Значит, так. Приоритет работает, пока его мало. Пять вагонов — это ничто, это меньше опечатки. Поэтому и может выйти. А если бы вы попросили пятьдесят, я бы вас выгнал.
— Я думал просить пятнадцать.
— И правильно, что не попросили, — сказал Витте. — Кто вас надоумил?
— Никто.
— Врёте.
— Никто, Сергей Юльевич. Я считал пропускную способность узла и понял, что пятнадцать не пройдут, а пять пройдут и никто не заметит.
Витте посмотрел на него долго и без всякой приветливости.
— Вам сколько лет?
— Тринадцать.
— Скверно, — сказал Витте.
Он не объяснил, что скверно, и Миша не спросил.
— Даю на тридцать суток. Одно направление — Москва, Рязань, Козлов. Слово будет. Фамилия будет Овсянников, он в Рязани, он сволочь, но обязательный. Пять вагонов будут стоять.
Он поднял палец.
— Взамен — сведения. Всё, что пройдёт по вашему слову: что, когда сдано, когда пришло, сколько стояло. По каждому вагону. Мне это нужнее, чем вам.
— Зачем?
— Затем, что я четвёртый месяц министр и до сих пор не знаю, сколько на самом деле стоит груз на моих дорогах, — сказал Витте буднично. — Мне докладывают среднее по управлению. Среднее по управлению, ваше высочество, — такая вещь, за которую надо вешать.
Он сгрёб бумаги обратно.
— И ещё одно, чтобы вы не обольщались. Код я вам дам. Начальников станций у меня по России тысячи. Треть про ваш код узнает и станет исполнять. Треть узнает и станет исполнять неправильно. А треть не узнает никогда, и вы будете стоять у них в тупике, и никакое высочайшее имя не поможет, потому что они его не читали.
— Что делать с третьей третью?
— Ездить, — сказал Витте. — Больше ничего не придумано.
У двери он окликнул:
— Ваше высочество.
Миша обернулся.
— В восемьдесят восьмом году я говорил одному человеку, что нельзя гнать тяжёлый состав двумя товарными машинами по такому пути, — сказал Витте. — Меня выслушали и посмеялись. Через месяц были Борки.
Он смотрел исподлобья.
— Так что я вас выслушал. Не потому, что вы великий князь.
— Шесть недель, — сказал Федот Макарович. — Шесть недель на коня не садились. Личико своё в зеркале видали? Зелёное личико.
— Федот Макарович, у меня дела.
— Дела у него.
Отставной боцман Балтийского флота Кочетов стоял в дверях, заслоняя их целиком, и выражал всей фигурой мнение флота о том, что делается на берегу.
— Я вас с семи лет вожу, — сказал он. — Вы у меня из гатчинской бухты ни разу не выходили, а теперь и на палубу не выходите. Так не бывает. Сгниёте.
— Федот Макарович.
— Слушаю.
— Вы поедете в Козлов.
Федот замолчал.
— С первой партией, — сказал Миша. — Двенадцать вагонов. Известь, котлы, полотно, крупа, пшено. Кузьма Липатович с вами, он ставит кухню. Ваше дело — довезти.
— А чьё дело мешать?
— Найдётся.
Федот подумал.
— Сколько людей даёте?
— Четырёх. Больше нет.
— Четырёх, — повторил Федот. — На двенадцать вагонов, через два узла, в холерное время. — Он крякнул. — Ну, значит, четырёх.
Он повернулся уходить и остановился.
— Ваше высочество. Вы бы всё-таки завтра проехались. Час. Я подержу.
Партия ушла шестнадцатого июня.
Первые двое суток всё шло так хорошо, что Миша перестал спать. Слово Витте работало: в Рязани состав приняли за сорок минут, Овсянников оказался действительно сволочью и действительно обязательным, вагоны прицепили без разговоров.
На третьи сутки пришла телеграмма.
ОДИННАДЦАТЬ ВАГОНОВ ПРОШЛИ ДВЕНАДЦАТЫЙ СТОИТ ИЗВЕСТЬ
Через час вторая:
ГРАФА НЕ ТА В НАКЛАДНОЙ ПИСАНО ИЗВЕСТЬ БЕЗ УКАЗАНИЯ НЕГАШЁНАЯ ТРЕБУЮТ ПЕРЕОФОРМИТЬ ПО МЕСТУ ОТПРАВЛЕНИЯ ТО ЕСТЬ В ПЕТЕРБУРГЕ