Миша сидел над бланком.
Тысяча двести пудов негашёной извести, купленной по двенадцати копеек, стояли на путях под Рязанью, потому что человек, писавший накладную в Петербурге, написал «известь» вместо «известь негашёная». Негашёная идёт по особым правилам. Станционный смотритель был совершенно прав. Переписать бумагу можно было только там, где её выписали, то есть за шестьсот вёрст отсюда.
Код Витте не помогал. Код давал место в расписании. Он не давал права поставить одно слово.
Третья телеграмма пришла через двадцать минут и была не от Федота.
ПОЗВОЛЬТЕ ДОЛОЖИТЬ ЧТО ФЕДОТ МАКАРОВИЧ ГОВОРИТ СО СМОТРИТЕЛЕМ УЖЕ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА ГРОМКО ПРОШУ УКАЗАНИЙ СРОЧНО КУЗЬМА ГРОМОВ
Отца он застал в кабинете без доклада, чего никогда себе не позволял.
— Папа́. Мне надо поехать.
Отец поднял голову.
— Куда?
— К узлу. В Рязань или в Козлов, как выйдет. — Миша говорил быстро, боясь, что перебьют. — У меня двенадцатый вагон стоит из-за одного слова в накладной, и переписать его нельзя иначе как отсюда, а пока сюда и обратно — восемь суток. И это первый вагон первой партии. Дальше будет так же, только чаще.
— Пошли человека.
— Человек там уже есть. Двое. Смотритель прав по букве, и мой человек ничего не сделает, потому что он никто.
— А ты кто?
Миша остановился.
— Я тоже никто, — сказал он. — Но я никто, на которого посмотрят.
Отец отложил перо.
За окном шёл дождь, ровный и долгий, какой в июне бывает только на севере.
— На юге объявили, — сказал отец. — В Астрахани. Сегодня утром доложили.
Глава 7
— Нет, — сказала мама́.
Она сказала это по-русски, что было плохим знаком: в спокойные минуты она с детьми говорила по-английски или по-датски, а по-русски переходила, когда переставала выбирать слова.
— Мама́…
— Нет. Ты хочешь, чтобы я тебя отпустила туда, где холера.
— В Козловском уезде нет холеры.
— В Астрахани тоже не было в мае.
Она стояла у окна, очень прямая, маленькая, и не смотрела на него.
— Знаешь, что меня злит? — сказала она. — Ты сейчас скажешь мне про вагон. Про какое-то слово в накладной. Ты будешь говорить очень разумно, и я не найду что ответить, потому что я не понимаю в накладных.
— Мама́, там правда стоит вагон.
— Он там стоит, — согласилась она. — И ты поедешь не из-за него.
Она повернулась.
— Ты поедешь, потому что тебе интересно.
Миша открыл рот и закрыл.
Это была правда. Не вся правда, но такая её часть, о которой он сам себе не признавался с того дня, как заикнулся об этом отцу. Ему было интересно. Ему до дрожи хотелось выйти из этих двух комнат, увидеть станцию, пакгауз, тупик, мешки, кухню Кузьмы, настоящий барак — увидеть глазами то, что он полтора месяца читал в телеграммах.
— Да, — сказал он. — И поэтому тоже.
Мама́ моргнула.
Она явно готовилась к спору, и то, что спора не последовало, сбило её больше любого довода.
Решал, разумеется, отец.
Он выслушал обоих, не перебивая, потом задал Мише два вопроса, оба скучные.
— Сколько там сейчас твоего имущества?
— На восемнадцать тысяч рублей. Считая невывезенное.
— И сколько людей?
— Семеро наших. Федот Макарович, Кузьма Липатович, Бабин и четверо при грузе.
Отец кивнул, будто это всё объясняло, и, кажется, действительно объяснял себе именно этим.
— Поедешь, — сказал он.
Мама́ отвернулась к окну.
— Условия, — продолжал отец. — Первое. До Козлова и не дальше. В уезд, по деревням — ни версты. Второе. Ордынцев с тобой, и с ним не спорить. Третье. Конвой, и это не обсуждается, я знаю, что ты скажешь. Четвёртое. Каждый вечер телеграмма сюда, одна строка: жив, здоров, там-то. Пропустишь один вечер — за тобой поедут.
Он помолчал.
— Пятое. Как в уезде объявят первый случай — в тот же день на поезд. Не завтра. В тот же день. Дай слово.
— Даю слово, — сказал Миша.
— Смотри мне.
Мама́ поставила своё условие отдельно и настаивала на нём час.
Телеграмма пришла вечером.
ЗА ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ОТВЕЧАЮ ГОЛОВОЙ ДОСТАВЛЮ И ПРИВЕЗУ В ТОМ ЖЕ КОЛИЧЕСТВЕ КОЧЕТОВ
— «В том же количестве», — прочла мама́.
— Это по-морскому, — сказал Миша.
— Это по-разбойничьи, — сказала мама́, но телеграмму сложила и убрала к себе.
Ольга требовала ехать с ним двое суток, потом требовала привезти ей что-нибудь из уезда, потом обиделась и не разговаривала полдня, потом принесла рисунок и велела передать его первому мальчику, которого он там увидит.