Рисунок был про жеребёнка Кавказа.
Миша сунул его в бумажник и потом полгода не мог решить, что с ним делать.
О его приезде на станции узнали за сутки.
Он специально просил не сообщать. Сообщили, разумеется, — не по злому умыслу, а потому что не сообщить было невозможно: телеграмма о выделении вагона под великокняжеский салон прошла по служебной линии, и через два часа об этом знали в трёх управлениях.
Поэтому на перроне подмели.
Подмели хорошо, широкой полосой, ровно на ту длину, где должен был встать вагон. Дальше, в сторону пакгауза, подметать не стали, и граница была видна отчётливо, как след косы на некошеном лугу.
Начальник станции стоял в новом мундире. За ним смотритель, ревизор движения, приехавший из Рязани нарочно, двое в статском и городской голова, которого никто не звал.
Все они поклонились Мише и заговорили с Ордынцевым.
Это вышло само собой. Ордынцеву было под шестьдесят, он был высок, в дорожном пальто и с той спокойной значительностью, которая при отсутствии других признаков заменяет собой чин. Мише было тринадцать, он был мальчик, доходивший начальнику станции до середины груди.
Граф выслушал первую фразу и не ответил.
Он сделал полшага в сторону — небольшой, вежливый, совершенно недвусмысленный, — и стало видно, что за ним никого нет, кроме этого мальчика.
Начальник станции запнулся и повернулся к Мише.
— Ваше императорское высочество, счастливы…
— Двенадцатый вагон, — сказал Миша. — Известь. Где он?
Пауза вышла нехорошая.
— Он в тупике, ваше высочество. Пятый путь.
— Сколько суток?
— Позвольте уточнить у…
— Сколько суток?
— Одиннадцатые, — сказал смотритель откуда-то из-за спины начальника.
Миша достал из кармана книжечку и карандаш.
Книжечка была самая обыкновенная, в четвертушку, купленная Аркадием за двадцать копеек. Он раскрыл её и стал писать, и на перроне сделалось тихо.
— Ваша фамилия?
Начальник станции назвался.
— Должность полностью.
Назвал.
— Кто вам не даёт выпустить вагон?
— Тут, ваше высочество, дело не в том, чтобы выпустить. Груз к отправке не принят. Накладная составлена неверно, известь показана без указания, что негашёная, а негашёная идёт по особым правилам, и я не имею права…
— Я знаю. Кто имеет право?
— Исправление вносится по месту отправления, ваше высочество. То есть в Петербурге.
— Кем именно?
— Отправителем.
— Кто отправитель?
Начальник станции посмотрел в бумагу, которую держал наготове.
— Императорское попечительство помощи и полезных начинаний.
— Попечительство — это я, — сказал Миша.
Он сказал это без всякого нажима, ровно, как называют число.
— Я его председатель. Отправитель перед вами. Извольте дать бланк.
Тишина стала другого качества.
— Ваше высочество, — сказал начальник станции очень осторожно. — Дозвольте. Тут ведь не в том дело, что мы не верим. Тут порядок такой, что исправление принимается от отправителя, а личность отправителя удостоверяется…
— Чем?
— Печатью и подписью правителя канцелярии.
— Печать при мне, — сказал Аркадий из-за спины.
Он держал жестяную коробку, в которой Бремзе возил печать, потому что Бремзе не доверял её ни почте, ни курьерам, ни судьбе.
Начальник станции посмотрел на коробку, на графа, на мальчика и понял, что попал.
— Ваше высочество, — сказал он с отчаянием. — Я приму. Я приму, разумеется. Только позвольте мне… мне же потом отвечать.
И вот тут Миша сделал то, ради чего, как он понял много позже, вообще имело смысл приезжать.
— Правильно, — сказал он. — Садитесь.
Он сел сам, за конторский стол в дежурной комнате, и придвинул начальнику станции чистый лист.
— Пишите. Не мне пишите — себе. «Исправление в накладной номер такой-то принято на основании такого-то пункта от отправителя в лице председателя Императорского попечительства». Дальше: «Личность отправителя удостоверена печатью учреждения и предъявленным предписанием». Дальше — число, час, ваша подпись и подпись смотрителя.
— Так ведь…
— И четвёртой строкой, — сказал Миша, — вот что. «Впредь исправления по накладным сего учреждения принимать по телеграмме за подписью казначея, без личной явки отправителя».
Начальник станции поднял глаза.
— Это как?
— Это так, что мне через месяц надоест сюда ездить, — сказал Миша. — И вам надоест. Напишите это, я подпишу, копию заверьте и пошлите в управление дороги. Если управление отменит — отменит. А пока не отменило, у вас есть бумага, по которой вы имеете право не звать великого князя из-за одного слова.