И четвёртое, из-за которого потом было столько крику: итог недели вывешивают на воротах склада. Просто лист. Партия, вес объявленный, вес действительный.
— Зачем вешать? — спросил Бабин.
— Затем, что читать будут не наши, — сказал Миша. — Наши и так знают.
Кухню Кузьма поставил не там, где ему велели.
Ему велели у школы. Он поставил у церкви, потому что, как он объяснил, у школы бабы ходить стесняются, а у церкви ходят и так.
Очереди было две.
За кашей стояли человек шестьдесят, тихо, с посудой. За кипятком стояло вдвое больше, с чем попало: чугунки, вёдра, две бутыли, у одной старухи — самовар без крышки. Кипяток брали и уносили, и возвращались через час, и брали снова.
— Третий котёл поставил, — сказал Кузьма мрачно. — Не хватает. Дрова жгу, как паровоз.
— Дров хватит?
— Дров куплю. Вы мне другое скажите. — Он вытер лоб. — Приходит баба, берёт ведро кипятку, идёт домой. Пока дойдёт — остынет. Дома выльет в кадку, где вода стоялая, и всё моё кипячение к чёрту. Я ей говорю — она кивает.
— И что делать?
— Пить давать здесь, — сказал Кузьма. — Кружку в руки и пей при мне. И чтобы не даром, а за то, что подошёл. — Он подумал. — Я тут придумал одно. Кто выпил при кухне кружку кипятку, тому кусок хлеба. Маленький, в два вершка. За четыре дня хлеба вышло на девять рублей, а пить стали при мне почти все.
Миша посмотрел на него.
— Кузьма Липатович, вы понимаете, что вы сделали?
— Понимаю, — сказал Кузьма. — Перерасход по хлебу.
Барак стоял на выгоне, в трёхстах саженях от последних изб, новый, из свежего теса, ещё пахнущий смолой.
Тарусов встретил их у крыльца, в халате поверх сюртука, и первое, что сказал, было:
— Пусто.
— Совсем?
— Совсем. Двенадцать коек, шестнадцать в запасе, известь, бельё, два фельдшера, кипятильник ваш. Пусто. — Он посмотрел на Мишу. — И я, ваше высочество, каждое утро прихожу и радуюсь, а потом весь день боюсь.
Внутри было чисто и очень тихо. Полы мытые, окна отворены, у входа стояла бочка с раствором и висело полотенце.
Миша прошёл до конца и обратно.
— Осип Данилович. Заведите книгу.
— Какую?
— На каждого, кто сюда попадёт. Число и час, когда заболел, — со слов. Число и час, когда привезли. И чем кончилось.
Тарусов помолчал.
— Это чтобы считать, на который день привезённые выживают, — сказал он не вопросительно.
— Да.
— Я об этом двадцать лет думаю, — сказал Тарусов. — И ни разу не завёл, потому что кому это показывать.
— Мне, — сказал Миша.
Уже уходя, он спросил:
— Никанор Степанович. Село Сычёвка — далеко?
— Тридцать две версты, ваше высочество. — Бабин ответил сразу, не заглядывая. — Гущина Прасковья Никитична, тридцати четырёх лет, трое детей. Жива. Дети живы. Деньги дошли двадцать рублей.
Миша повернулся.
— Откуда вы?..
— Вы её называли, — сказал Бабин, глядя в землю. — В мае, когда меня посылали. Вы сказали фамилию один раз. Я записал и справился.
— Двадцать рублей.
— Двадцать. Отправлено сорок один. — Бабин переступил с ноги на ногу. — Я узнавал, где осело. Не узнал. Ваше высочество, там семь рук по дороге, и в каждой по правилу можно взять законно.
Он помолчал.
— Коровы на двадцать рублей нет. Была бы на сорок.
— Муж?
— Не нашёлся.
Миша стоял и смотрел на выгон, на новый барак, на дорогу, уходящую к северу, — тридцать две версты, в которые ему запрещено ехать.
— И ещё, — сказал Бабин. — Письма ей писала учительница здешняя, Голубева Вера Андреевна. Двадцати четырёх лет, при школе в Сычёвке, жалованья двести сорок рублей. Пишет письма всей волости и денег не берёт.
Он посмотрел на Мишу и сейчас же отвёл глаза.
— Я на всякий случай записал.
Уезжать он должен был в четверг, третьим часом пополудни.
К одиннадцати всё было уложено. Прохор, за трое суток установивший в снятом доме такое расписание, что городской голова приходил обедать по часам, стоял у экипажа с видом человека, для которого эта командировка была личным оскорблением, но который его перенёс.
Ордынцев уехал накануне.
Федот вынес сундук, поставил и сказал:
— Ну вот, ваше высочество. В том же количестве.
На перроне подметали ту же полосу.
Бабин прибежал, когда багаж уже подавали.
Он бежал от телеграфа, придерживая шляпу, и по одному тому, как он бежал, Миша всё понял ещё до того, как разобрал лицо.
— Ваше высочество.
— Говорите.
— Сычёвка, — сказал Бабин. — Двое. Осип Данилович подтвердил час назад, поехал сам. Пришли отходники с Царицына, четверо, третьего дня. Двое слегли к ночи.