Реутов писал.
— Третье. Сколько мест в бараке свободно. Каждый день.
— Зачем?
— Затем, что пока никто не знает, есть ли места, все думают, что мест нет.
— Дальше.
— Четвёртое. — Миша помолчал. — Сколько человек привезено в барак и сколько вышло оттуда живыми. С разбивкой: которых привезли в первые сутки от начала болезни и которых на третьи и позже.
Реутов положил перо.
— Это вы напечатаете?
— Это я напечатаю.
— А если цифра выйдет скверная?
— Она выйдет скверная, — сказал Миша.
Реутов смотрел на него довольно долго.
— Пятое, — сказал он наконец, сам. — Куда жаловаться. С адресом, с часами приёма и с фамилией того, кто принимает.
— Согласен.
— И шестое, которого у вас нет и не будет, если я не скажу. — Он взял перо обратно. — Что делать, если в доме заболели, а до барака двадцать вёрст. Потому что до барака двадцать вёрст, ваше высочество, и это самая частая беда, и никакой ваш листок этого не переменит.
Он дописал строку и отодвинул лист.
— Теперь моё условие.
— Слушаю.
— Я согласен. Работать буду, править буду и печатать вам это стану хоть каждую ночь. — Он говорил ровно. — В тот день, когда мне велят не печатать проверенный факт, я уйду. Говорю вам это сейчас, чтобы после не было разговора про неблагодарность.
— Принято, — сказал Миша.
Первый номер вышел в четверг, четырьмя сотнями, на серой бумаге, в одну сторону.
Ордынцев приехал в пятницу.
Он развернулся в Рязани, потерял сутки и прибыл нечёсаным, чего Миша за ним не помнил ни разу.
— Вы дали слово государю, — сказал он с порога.
— Дал.
— И нарушили.
— И нарушил.
Граф сел.
— Я при том разговоре не был. Но знаю, что вы его дали, потому что государь сказал мне об этом сам, в тот же вечер, и был доволен, что дали.
Миша молчал.
— Что вы намерены ему сообщить?
— Я сообщил, — сказал Миша. — В четверг, в три часа, с перрона, прежде чем поехал к бараку.
Ордынцев поднял голову.
— Сами?
— Сам.
Граф долго молчал.
— Это единственное, что вас извиняет, — сказал он наконец. — И это вас не извиняет.
Потом он взял со стола листок и прочёл его весь, ни разу не перебив себя.
— Четвёртый пункт уберите.
— Нет.
— Ваше высочество. Вы намерены каждую неделю печатать в уезде, сколько человек умерло. Вы отдаёте себе отчёт, что через месяц это будет висеть на воротах в двенадцати волостях и что читать это станут вслух?
— Да.
— И что через два месяца в Петербурге найдётся человек, который сложит ваши цифры и выведет из них цифру по России?
— Очень на это надеюсь.
— Вы сеете панику.
— Я её собираю, — сказал Миша. — Она уже посеяна, ваше сиятельство, и посеяли её не мы. Сегодня в Сычёвке твёрдо знают, что из барака не выходит никто. Это неправда. Из семнадцати, которых привезли в первые сутки, вышло одиннадцать. Пока я этого не напечатал, спорить с ними нечем, и они будут прятать больных, и на пятый день будут умирать все, и тогда их неправда сделается правдой.
— А если из семнадцати выйдет двое? — спросил Ордынцев.
Миша ответил не сразу.
— Тогда я напечатаю, что двое.
— И вас за это съедят.
— Вероятно.
— И правильно съедят, — сказал граф. — Потому что виноваты вы будете в том, что напечатали, а не в том, что пятнадцать умерло. Это разные вины, ваше высочество. Обвинят вас в первой, и вы стерпите, потому что вторая тоже ваша.
Он положил листок.
— Своё несогласие я записываю письменно. Государю доложу отдельно.
— Ваше право.
— Моя обязанность, — сказал Ордынцев.
Ответ отца пришёл в субботу утром.
Бабин принёс бланк, положил и вышел, ничего не сказав, — впервые за всё время не извинившись.
На бланке было одно слово.
ЖДУ
Миша просидел над ним минут двадцать.
Оно могло значить, что его ждут дома. Оно могло значить, что ждут, чем это кончится. Могло значить и третье, о чём думать не хотелось.
Он сложил бланк и убрал в бумажник, где лежал рисунок Ольги про жеребёнка Кавказа, и в эту минуту во дворе загремело.
Врач из Усманского уезда приехал верхом, сделав сорок с лишним вёрст, и в контору вошёл, не сняв пыльника.
Ему было за сорок, он был мокрый, серый и говорил хрипло.
— Вы Романов?
— Я.
— Хорошо. — Он бросил на стол сложенный листок — тот самый, четверговый, из четырёхсот. — Мне это без надобности.
— Почему?
— Потому что у вас тут великий князь, весы и типография, — сказал он. — А у меня двадцать три села, один фельдшер, и он пьёт.