Он оперся о стол обеими руками.
— Мне не бумага нужна. Мне соль нужна.
— Что?
— Соль, — повторил врач. — Соль, сода и чистая вода, чтобы вливать. Оно работает, ваше высочество. Не всегда, но работает, я в позапрошлом году так двоих вытащил. Только вливать надо часами, и не мне одному, и не тем шприцем, который у меня один на уезд.
Он выпрямился.
— И третье, чего вы мне не дадите ни за какие деньги. Чтобы мне верили. Мне верить перестали в девяностом году, и вовсе не из-за холеры.
Глава 9
Отец не кричал.
Миша готовился к крику всю дорогу — двое суток, Козлов, Рязань, Москва, Петербург, — и заготовил на каждый возможный крик по ответу, и ни один не понадобился.
Отец сидел за столом, в халате, и подписывал.
— Приехал.
— Приехал, папа́.
— Сядь.
Он подписал ещё две бумаги, отложил перо и посмотрел на сына так, как смотрят на предмет, который надо оценить перед покупкой.
— Похудел.
— Немного.
— Загорел.
— Да.
Отец кивнул, будто это подтверждало какое-то его предположение.
— Ты мне телеграмму послал в четверг, — сказал он. — В три часа. До того как поехал.
— Да.
— Зачем?
Миша ответил не сразу.
— Чтобы не мочь передумать, — сказал он.
— Объясни.
— Если бы я послал вечером, я бы решал вечером. — Он смотрел на край стола. — К вечеру могло бы обойтись. Толпа могла разойтись сама, барак мог уцелеть, я мог сесть на утренний и приехать сюда, и вы бы ничего не узнали, и я бы вам ничего не сказал.
— Ты уверен, что не сказал бы?
— Нет, — сказал Миша. — Я не уверен. Поэтому и послал в три.
Отец очень долго молчал.
— Ты, стало быть, себе не веришь.
— В этом — нет.
— Ну, — сказал отец, — по крайней мере тут ты не соврал.
Он встал и прошёлся к окну, и Миша по спине его понял, что сейчас будет.
— Слушай меня. Я на тебя не сержусь за барак. Барак — дело понятное, я бы на твоём месте тоже не сел в поезд, и всякий бы не сел, и ты это знал, когда давал слово. — Отец повернулся. — В том и штука. Ты давал слово, зная, что не сдержишь.
— Я не знал.
— Знал, — сказал отец спокойно. — Не думал — а знал. Это разное, но для меня одинаковое.
Он вернулся и сел.
— Теперь так. Слова твоего я больше спрашивать не стану.
Миша поднял голову.
— Незачем, — сказал отец. — Ты его дашь, я тебе поверю, а потом окажется, что там барак, или пожар, или ещё что, и всякий раз это будет что-нибудь такое, из-за чего и я бы не уехал. Значит, спрашивать нечего.
— Папа́…
— Буду спрашивать Ордынцева, — сказал отец. — С него мне взять есть что. Он служит, у него чин, дом и две сестры, и он это понимает. А с тебя мне взять нечего, ты мой сын.
Миша сидел и чувствовал, как это входит.
Это было не наказание. Он ждал наказания и почти хотел его — запрета, домашнего ареста, отобранных денег, чего угодно, что имеет срок и кончается. Это не имело срока.
— Я понял, — сказал он.
— Ничего ты не понял, — сказал отец без всякого раздражения. — Поймёшь лет через десять. Ладно.
Он придвинул к себе следующую бумагу и вдруг спросил, не поднимая головы:
— Сколько человек в бараке помещается?
— Двенадцать. Ещё шестнадцать коек в запасе, но их ставить некуда, там сени.
— А отхожее?
— Снаружи, в двадцати саженях, с известью. Осип Данилович велел рыть новую каждые десять дней.
— Полы мыли чем?
— Раствором карболовой, слабым. Два раза в день.
Отец хмыкнул.
— Дед твой в Крыму такие бараки видел, — сказал он. — Рассказывал, что полы там мыли раз в неделю, и то по праздникам.
Он подписал бумагу.
— К матери сам пойдёшь. Сегодня.
Миша встал.
— Папа́. Мне нужно съездить в Серпуховской уезд.
— Куда?
— Московской губернии. Там есть участок, где всё то же самое, только без нас. Ни денег, ни вагонов, ни великого князя. Я хочу посмотреть, как это выглядит, когда нет меня.
Он ждал спора.
— Езжай, — сказал отец.
— Просто езжай?
— Просто езжай. — Отец не поднял головы. — Ты мне уже показал, что запреты мои ничего не стоят. Что ж мне теперь, их множить?
Мама́ не спросила ничего.
Она усадила его пить чай, велела принести варенье, которое он не любил с семи лет и которое ему по-прежнему подавали, и говорила про Ксению, про поездку в Данию, про то, что Ольга опять свалилась с лошади и что Забава хромает.
Он ждал двадцать минут.
— Мама́.
— Что, милый?
— Вы не хотите со мной говорить про Козлов.