— Восемьдесят семь, — сказал Миша. — Вот с этим и будем разбираться.
На столе лежали три листа: телеграфная сводка Бабина, письмо Тарусова, пришедшее с той же почтой, и выписка Бремзе о расходах по уезду за две недели.
Сто сорок восемь против шестидесяти одного. Разница — восемьдесят семь человек.
— Ваше высочество, — сказал Бремзе, — разница есть разница. Люди заболели.
— Часть заболела. Я хочу знать, какая часть.
— Это невозможно установить.
— Это можно установить приблизительно, — сказал Миша, — а приблизительно лучше, чем никак.
Он взял чистый лист и разделил его на четыре полосы.
— Первое. Мы переменили счёт и не заметили этого сами.
До первого августа больным считался тот, кого привезли в барак. Иначе никто и не считал: фельдшер, объезжавший сёла, записывал в свою тетрадь для себя, и в уездную сводку эта тетрадь не попадала никогда.
Со второго августа, после того как Тарусову велели завести книгу и после того как фельдшерам стали доплачивать за готовность, они начали присылать свои тетради.
— Тарусов пишет, — Миша нашёл строку в письме, — что из ста сорока восьми в барак поступило пятьдесят два. Остальные девяносто шесть лечились дома, и восемьдесят из них перенесли болезнь в лёгкой форме.
— В прошлом месяце их не было?
— Они были, — сказал Миша. — Их не было в бумаге.
Он вписал в первую полосу: тридцать четыре.
— Столько, по Тарусову, приходится на тех, кого раньше просто не записывали. Он считает грубо и сам это оговаривает.
Вторая полоса далась хуже.
Её нашёл Бабин, и нашёл случайно: составляя опись поступивших, он выписывал деревни, а потом стал выписывать волости, потому что ему так было аккуратнее.
Из пятидесяти двух поступивших в барак двадцать два были не из Козловского уезда.
— Кузьминская волость, — читал Миша. — Волотовская. Троекуровская. Это всё Лебедянский уезд. Они привозят к нам.
— Почему к нам?
— Потому что у них нет барака, — сказал Миша. — А у нас есть, и до нас двадцать вёрст, а до Лебедяни сорок.
Он положил перо.
Это было тихое, аккуратное и совершенно безупречное устройство. Лебедянский уезд не прятал больных — по крайней мере не всех. Лебедянский уезд их отдавал. Больной, увезённый в чужой барак, записывался в чужую книгу и умирал в чужой графе.
— Двадцать два, — сказал Миша и вписал.
— И что остаётся? — спросил Бремзе.
— Тридцать один.
Он подчеркнул это число дважды.
— Тридцать один человек, — сказал он, — заболел потому, что холера в уезде растёт. Не потому, что мы стали лучше считать, и не потому, что нам возят соседей. Просто растёт.
Бремзе снял очки.
— Ваше высочество. Вы намерены это напечатать?
— Разумеется.
— Тогда позвольте вам сказать заранее, — Бремзе говорил очень ровно, — что из четырёх ваших чисел читатель запомнит одно. Он запомнит сто сорок восемь.
Семёнов принял его на третий день и с порога был недоволен.
— Я вас предупреждал, — сказал он вместо приветствия. — В мае. Про третье расхождение.
— Предупреждали.
— И вот, извольте. — Он придвинул к себе выдвинутый ящик и что-то в нём поправил пинцетом. — Начали искать ошибку не в уезде, а в вас. Стойте там, не подходите, здесь сквозняк.
Миша остановился на прежнем месте.
Ящик был другой. Жуки в нём были мельче и почти чёрные, и белые бумажки под ними казались непропорционально огромными.
— Излагайте.
Миша изложил. Четыре полосы, тридцать четыре, двадцать два, тридцать один и оговорки Тарусова.
Семёнов слушал, не отрываясь от работы, и один раз хмыкнул.
— Разложили вы прилично, — сказал он наконец. — Только всё это ничего не стоит.
— Почему?
— Потому что все четыре числа ваши. — Он отложил пинцет. — Вы сами завели счёт, сами его переменили, сами разложили разницу и сами напечатаете. Вам ответят одной фразой: считает тот, кому выгодно.
— Мне невыгодно. Мне от этого хуже.
— Это вы знаете. Читатель этого не знает и знать не обязан. — Семёнов повернулся. — Вам нужен признак, которого вы не считаете.
— Какой?
— Мёртвые, — сказал Семёнов.
Он снял очки.
— Больных прячут легко. Больной — это мнение. Один врач скажет холера, другой скажет холерина, третий скажет расстройство от огурцов, и все трое будут отчасти правы, потому что отличить лёгкую холеру от тяжёлого поноса без лаборатории — дело совести. А мёртвый есть мёртвый. Его надо закопать.
— Метрические книги, — сказал Миша.
— Метрические книги, — согласился Семёнов. — По каждому приходу, за каждую неделю, число погребений. Причину смерти там пишут какую попало, на это не смотрите вовсе. Смотрите на число.