— Возражений по существу не имею, — сказал Ольхин, дочитав. — Имею по форме. По форме их семь.
— Назовите два.
— Извольте. Первое. — Он положил лист. — Здесь сказано, что Попечительство состоит под покровительством её величества, а председательствует ваше высочество. Не сказано, кто подписывает обязательства. Все ваши договоры за лето подписаны кем?
— Мною. И правителем канцелярии.
— То есть тринадцатилетним лицом, — сказал Ольхин. — Ваше высочество, вы не можете быть стороной в обязательстве. Всё, что вы подписали за лето, при желании оспаривается в первом же присутствии, и оспаривать будет не Федосеев, он не дурак. Оспаривать будет кто-нибудь, кому вы откажете в третьем году.
— А второе?
— Второе хуже. — Ольхин перевернул лист. — Новое право обращаться за сведениями к земским управам, изъявившим согласие.
— Это лучшее, что у нас есть.
— Это ничто, — сказал Ольхин. — Здесь не сказано, что значит «изъявившим». Кто изъявляет — управа, собрание, председатель? В какой форме? Куда посылать? Кто ведёт список изъявивших?
Он положил бумагу.
— Ни одна управа в России не может изъявить согласие, потому что не существует способа его изъявить. Вы будете ждать до весны и решите, что земства не хотят. А они будут ждать формы.
В комнате стало тихо.
— Сколько нужно, чтобы это исправить? — спросил Миша.
— Форма — вечер, — сказал Ольхин. — Утверждение — месяца три, и это в лучшем случае, потому что подписывать будут четверо и трое из них никогда об этом не слышали.
Он помолчал.
— Я, ваше высочество, соглашаюсь. Только позвольте сказать одно, чтобы после не было недоразумения.
— Говорите.
— Всё это, — Ольхин повёл рукой, охватывая карту, ящики, машину под войлоком и шкаф жалоб, — держится на одном мальчике и на расположении государя. Более ни на чём. Государь может перемениться, мальчик может вырасти не в ту сторону, а учреждение останется, и в нём будет служить сорок человек.
— Что вы предлагаете?
— Пока ничего, — сказал Ольхин. — Я предлагаю вам это знать.
Витте принял его в новом кабинете и заставил ждать десять минут вместо сорока, что, как объяснил Ордынцев, следовало считать переменой отношений.
Кабинет был больше, министр — тот же, только злее.
— Ваши сведения я взял, — сказал он вместо приветствия. — По вагонам. Тридцать суток, сорок один вагон, сорок один час простоя в среднем.
— Сорок один?
— Сорок один. А управление мне докладывало одиннадцать. — Витте оскалился. — Знаете, чем ваши сведения хороши? Тем, что их собирал ваш пугливый чиновник, который боялся ошибиться, и записывал по часам, как дурак. Дураки, ваше высочество, в статистике дороже золота.
Он сгрёб бумаги.
— Я теперь по финансам, если вы не слыхали.
— Слыхал. Поздравляю.
— Не с чем, — сказал Витте. — Тут хуже. Тут все просят.
Он посмотрел исподлобья.
— И вы будете просить.
— Буду.
— И я буду отказывать, — сказал Витте. — Имейте в виду заранее: то, что я вам летом дал пять вагонов, ничего не значит. Вагоны были не мои, они казённые, а деньги теперь мои, и с деньгами я скупее.
Он вдруг подался вперёд.
— Но одно скажу даром. Я собираюсь через год-другой делать большую вещь с рублём. Очень большую. И для неё мне нужно будет знать, что в России сколько стоит и сколько чего весит, по-настоящему, а не по докладам.
— Гири, — сказал Миша.
Витте остановился.
— Что?
— Ничего, Сергей Юльевич. Я вас понял.
Он вернулся в Гатчину поздно и застал у себя Кузьму, который сидел на стуле в коридоре и держал на коленях лист, исписанный крупно и с кляксами.
— Ваше высочество. Про школьный обед.
— Ну?
— Полторы копейки, — сказал Кузьма.
Миша взял лист.
— Полторы?
— Полторы с четвертью, — сказал Кузьма. — Я третий раз считал. С хлебом. С посудой. С дровами.
За спиной скрипнула дверь. Бремзе стоял в проёме, в пальто, с портфелем, явно уходя домой и явно не собираясь этого делать.
— Дайте сюда, — сказал он.
Он прочёл лист дважды.
— Ваше высочество, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы этот обед съели.
— Кто?
— Составитель, — сказал Бремзе. — И тот, кто утверждал расчёт. То есть Кузьма Липатович и вы.
Глава 13
Первое, что Миша сделал, войдя в класс, — посмотрел на стены.
Он теперь всегда так делал. С сентября, с той минуты, как Чехов повернул к нему карточку, он в любом новом помещении первым делом обводил глазами стены, и это уже стало привычкой, которую замечали и о которой не спрашивали.