Стен было четыре. На одной висела карта Российской империи, старая, с оторванным углом. На другой — таблица мер. Портрета не было ни одного.
— Иконы да карта, — сказала Вера Андреевна Голубева, проследив за его взглядом. — Прочее не вешаем, стена сырая.
Ей было двадцать четыре года, и выглядела она на тридцать. Тёмное платье, платок на плечах в помещении, руки красные. Она поклонилась ровно так, как полагается, и в лице у неё не было ни радости, ни страха, а было терпение.
— Сколько у вас детей? — спросил Миша.
— По списку шестьдесят два.
Он оглядел класс.
Класс был один, длинный, с двумя окнами и печью в углу. За партами сидели дети, все разом повернувшиеся к дверям, и сосчитать их было легко.
— Двадцать девять, — сказала Ольга вслух.
— Двадцать девять, — согласилась Вера Андреевна.
Ольга стояла рядом с братом в шубке, из которой её не разрешили вынуть, потому что в классе было холодно, и смотрела на детей с откровенным, неприличным, совершенно детским любопытством.
Ей было десять лет. Она выпросила эту поездку у мама́ за четыре дня скандала и одно обещание не проситься на лошадь. Мама́ согласилась потому, что поездка выходила приличная: земская школа, никакой холеры, благотворительное учреждение под её покровительством, — и потому, что прислала с ними фотографа.
Фотограф уже раскладывал треногу в сенях и просил всех потерпеть.
— А почему их двадцать девять? — спросила Ольга.
— Оля.
— Что «Оля»? По списку шестьдесят два. Где остальные тридцать три?
Вера Андреевна посмотрела на девочку внимательнее, чем до сих пор смотрела на обоих.
— Дома, — сказала она.
— Заболели?
— Некоторые заболели.
— А остальные?
— А остальные дома, — сказала Вера Андреевна.
В классе было холодно так, что изо рта шёл пар. Миша подошёл к передней парте и потрогал чернильницу. Чернила были густые, с ледяной кашей поверху.
— Печь топили?
— Топили утром. Дров на два часа.
— А потом?
— А потом до завтра, — сказала она.
Разговор был в её комнате, за перегородкой, потому что в классе шли занятия у младшего отделения, которое Вера Андреевна оставила писать.
Комната была шага четыре в длину: кровать, стол, сундук, полка с книгами и та же стена, что и в классе, только с этой стороны она была сырая по-настоящему, с тёмным пятном от пола до половины.
— Вы третий, — сказала Вера Андреевна.
— В каком смысле?
— В том, что вы третий, кто у меня спрашивает, почему детей половина. Двое прежних тоже записывали. — Она села на сундук, потому что стул был один и его отдали гостю. — Инспектор в позапрошлом году и господин из статистического комитета в мае. Господин из комитета записывал очень подробно.
— И что вышло?
— Вышел сборник, — сказала она. — Мне прислали. Он у меня на полке, я по нему детей считать учу, там таблицы удобные.
Миша достал книжечку.
Она посмотрела на книжечку и ничего не сказала, но лицо у неё стало ещё чуть терпеливее.
— Говорите по порядку, — сказал Миша. — Я записываю не для сборника.
— Хорошо. — Она подобрала платок. — Первое, и вы удивитесь: сейчас лучший месяц. Декабрь. Двадцать девять — это много. Приезжайте в апреле, будет девять.
— Почему?
— Потому что в апреле сеют. С марта забирают старших, к маю всех. Учебный год у нас, ваше высочество, по бумаге с сентября по май, а на деле с Покрова до Благовещения, и то не у всех.
— Дальше.
— Второе — обувь.
Она сказала это ровно, как первое.
— В Сычёвке на шестьдесят два ребёнка обуви, годной для четырёх вёрст по снегу, штук двадцать. У Кулаковых трое, ходят через день по очереди: сегодня старший, завтра средний. У Гущиных двое, ходит одна девочка, потому что мальчику мала.
Миша поднял голову.
— Гущиных?
— Прасковьи Никитичны. Она у меня письма пишет. — Вера Андреевна помолчала. — Вернее, я ей пишу, а она диктует.
— Я знаю, — сказал Миша.
Она посмотрела на него.
— Откуда?
— Читал, — сказал Миша. — Она писала тётке в Гатчину, в мае. Про мякину и про списки.
Вера Андреевна очень медленно выпрямилась.
— Это письмо читали вы?
— Я.
Она молчала секунд пять.
— Я тогда, — сказала она наконец, — вписала от себя две строки. Про недоимку, которая отсрочена, а взыскивается. Прасковья Никитична этого не говорила, она про недоимку не понимает. Я вписала, потому что думала, авось прочтёт кто-нибудь, у кого тётка в Петербурге.