А не нравилось ему одно.
Цифры были слишком хороши.
Глава 2
Снег, о котором отец говорил в понедельник, в четверг ещё лежал — узкой серой полосой в тени забора, там, куда не доставало солнце.
На платформе было холодно и ветрено, и ветер шёл вдоль путей ровно, без порывов, так что стоять приходилось боком.
Отец не приехал.
— Папа́ не ездит на вокзалы, — сказала мама, поправляя на Георгии шарф, которого он не просил.
— Папа́ не ездит на вокзалы с восемьдесят восьмого, — сказал Георгий.
Мама сделала вид, что не услышала, и переложила шарф иначе.
Провожали вчетвером: мама, Ксения, Ольга и он. Публику держали в стороне, у здания, и оттуда смотрели — не назойливо, а как смотрят на погоду. Вагон стоял третьим от паровоза, отдельный, и вокруг него уже происходила та бессмысленная суета, которая всегда происходит вокруг человека, отъезжающего надолго: носили, считали, переносили обратно, спрашивали, не забыли ли, и забывали.
Георгий стоял среди этого в распахнутом пальто и мёрз.
— Застегнись, — сказала мама.
— Мне жарко.
— Тебе не жарко.
— Мне жарко, мама́, я взрослый, мне двадцать один, я сам знаю, жарко мне или нет.
Он застегнулся.
Ольга висела у него на руке и требовала привезти ей что-нибудь живое, желательно с Кавказа и желательно кусающееся. Ксения объясняла, что живое в вагоне сдохнет, Ольга говорила, что не сдохнет, если хорошее.
Миша стоял чуть в стороне и смотрел на доктора.
Доктор был при Георгии — немолодой, в тёплом, с саквояжем, который он не выпускал из рук, потому что носильщикам такого не отдают. Мама подошла к нему, когда посадка уже началась, и спросила негромко, тем особенным тоном, каким матери спрашивают о том, о чём боятся спрашивать.
— Как он?
— Их высочество в состоянии вполне удовлетворительном, — сказал доктор. — Значительно лучше, чем осенью.
Мама кивнула и отошла успокоенная.
— На сколько лучше? — спросил Миша.
Доктор посмотрел на него сверху вниз, доброжелательно и совершенно непонимающе.
— Что, простите?
— Насколько лучше, чем осенью. Осенью было столько-то, а сейчас столько-то. На сколько?
— Ваше высочество, — сказал доктор мягко, — это не так меряется.
— А как это меряется?
— Опытом, — сказал доктор. — Наблюдением. Общим впечатлением.
Он говорил вежливо, без всякого раздражения, и был при этом абсолютно уверен в своей правоте, потому что за тридцать лет практики ему ни разу не пришло в голову, что бывает иначе.
Миша отошёл.
Он стоял на ветру и очень отчётливо, впервые с понедельника, понимал что-то полезное.
Медицины здесь хватало. Доктора были, лекарства были, деньги были, Кавказ был, горный воздух был. Не было записи. Не было ни одной строки, к которой можно вернуться через год и сказать: вот тогда, вот теперь, вот разница. «Значительно лучше, чем осенью» — это не сведение. Это утешение, оформленное как сведение, и мама только что унесла его с собой и будет им греться до следующего письма.
А через семь лет всё кончится, и никто не сможет назвать месяц, в котором стало хуже.
— Мишка.
Георгий стоял на подножке, одной рукой держась за поручень.
— Иди сюда.
Миша подошёл.
— Ты в понедельник за завтраком смотрел на папа́, — сказал Георгий негромко, — как будто прощался.
Ветер тянул вдоль состава.
— Я не прощался.
— Я тоже так подумал. — Георгий помолчал. — Потом подумал ещё раз.
Он вынул из кармана ножик, повертел его в пальцах и убрал обратно.
— Пиши мне, — сказал он. — Не про здоровье. Про дом. Кто с кем поссорился, что Ольга разбила, чем папа́ недоволен. Про здоровье мне и так все пишут, и все врут одинаково.
— Буду.
— Так все говорят, — сказал Георгий и полез в вагон.
Поезд ушёл в двадцать пять минут двенадцатого, и мама плакала ровно четыре секунды, а потом велела всем идти к экипажам, потому что холодно.
Он ждал два дня и взялся за это в субботу, после чая, в отцовском кабинете.
Кабинет был тесный и заваленный. Стол у окна, на столе три стопки бумаг разной степени неприятности, кресло, продавленное под одного человека, и запах табака, впитавшийся в стены раньше, чем родился Миша. Отец сидел в халате и подписывал что-то, не читая, — не от небрежности, а потому что это была четвёртая сотня за неделю и все они были об одном.
Мама сидела с рукоделием, в котором не продвинулась за полчаса ни на стежок.