Похлёбка была из крупы, картофеля и лука на постном масле, с ломтем чёрного хлеба, и к ней кружка кипятку.
— Ложка стоит не совсем, — сказал Кузьма, наблюдая. — Я нарочно. Чтобы горячее и жидкое, а густое им сейчас нельзя.
Тюрин съел до дна.
— Съедобно, — сказал он.
— Полторы копейки с четвертью, — сказал Кузьма.
— Не верю.
— И правильно делаете, — сказал Кузьма с достоинством. — Тут ещё котёл не считан, котёл раскидан на год, и дрова я взял по козловской цене, а тут они дороже. Выйдет копейки две. Больше двух не выйдет, за это ручаюсь.
Мер вышло четыре, и обсуждали их два вечера.
Первая — обед. Горячий, каждый учебный день, всем, кто пришёл, без разбора, без списков нуждающихся и без записок от старосты.
— Без разбора? — переспросил Тюрин. — И детям Дуняшина?
— И детям Дуняшина, — сказал Миша. — Как только вы начнёте разбирать, вам понадобится тот, кто разбирает. А тот, кто разбирает, — это волостной писарь, и мы с ним уже знакомы.
Вторая — обувь, и она далась труднее всего.
Просто раздать валенки было нельзя, и это Миша понял ещё в Гатчине, когда считал: пятьдесят пар по два рубля — сто рублей на школу, и через месяц половины не будет. Продадут, сносят взрослые, отдадут младшим, потеряют. И винить будет некого, потому что в доме, где на троих одни лапти, валенки — это не обувь ребёнка, а имущество семьи.
— Школьные, — сказал он.
— То есть?
— Обувь принадлежит школе. Утром выдают, вечером сдают. Хранится тут, в сенях, на полке, с номерами. Ребёнок приходит в чём есть — хоть в тряпках, хоть на руках его несут, — переобувается и сидит в тепле. Уходит в своём.
Вера Андреевна подняла голову.
— А идти-то ему в чём? Четыре версты.
— В чём пришёл, — сказал Миша. — Я не могу обуть деревню. Я могу сделать так, чтобы ребёнку было не стыдно войти в класс босым.
Она долго молчала.
— Это, — сказала она наконец, — половина дела. Половина, ваше высочество, но большая.
Третья мера была самая спорная.
Сорок копеек в месяц семье за каждого ребёнка, посетившего не менее двадцати учебных дней.
— Это плата за учение, — сказал Тюрин. — Наоборот.
— Это плата за работу, — сказал Миша. — Одиннадцатилетний мальчик зимой не бездельничает. Он молотит, возит, нянчит младших. Отец, отпуская его в школу, теряет руки. Мы эти руки покупаем.
— Вы приучите их брать деньги за собственных детей.
— Они уже берут, — сказал Миша. — Только сейчас им платит не школа, а гумно.
Четвёртая — стипендии. Пять на уезд: городское училище, а для лучших — учительская семинария, с содержанием и с одеждой.
И пятое, о чём Тюрин спросил первым делом и был совершенно прав.
— Кто станет считать посещение?
— Учительница.
— Которой платят сорок копеек за каждого посетившего.
— Не ей, — сказал Миша. — Семье.
— Всё равно, — сказал Тюрин. — Через год у неё в журнале будет шестьдесят два из шестидесяти двух, и вы ничего не докажете.
— Считать будут двое, — сказал Миша. — Она в журнале. И Кузьма Липатович, вернее тот, кто станет при котле, — по числу выданных порций. Каждый месяц оба списка сличаются. Не сойдётся — разбираемся.
Вера Андреевна поставила чашку.
— Я могу приписать в журнал, — сказала она спокойно. — И сговориться с бабой при котле. Она за полтинник в месяц напишет что угодно.
— Можете.
— Тогда зачем два списка?
— Затем, что теперь для этого нужны двое, — сказал Миша. — Один человек соврёт, не задумавшись. Двоим надо сговориться, и один из двоих потом проговорится, потому что деревня.
Вера Андреевна усмехнулась — впервые за три дня.
— Это вы верно про деревню, — сказала она.
Он приехал снова в конце февраля, и Ольга поехала опять.
Она выторговала это за три дня и одно обещание не спрашивать у людей, сколько им платят. Обещание она сдержала наполовину: у Кузьмы спросила в дороге.
В классе было тепло. У печи стояла поленница до потолка, и это было первое, что бросилось в глаза.
В сенях на полке в два ряда стояли валенки с нашитыми номерами, парами, и было их сорок восемь.
За партами сидели пятьдесят четыре человека.
— Пятьдесят четыре из шестидесяти двух, — сказала Вера Андреевна. — И это февраль. В апреле упадёт, но не до девяти. Думаю, будет тридцать.
— Списки сходятся?
— В январе разошлись на одиннадцать порций. — Она подала тетрадь. — Не воровство. У меня двое записаны, а котёл им не дал, потому что они пришли к третьему уроку, а порции считают в полдень. Порядок мы переменили.