Миша просмотрел тетрадь.
— Вера Андреевна. Вы сейчас скажете что-то ещё.
Она поставила чашку.
— Скажу, — сказала она. — И вам это не понравится.
— Говорите.
— Вы мне прибавили двадцать пять детей, — сказала Вера Андреевна. — И теперь я учу хуже.
Миша молчал.
— У меня один класс и четыре отделения, — сказала она. — Первое, второе, третье и те, кто третий год ходит в первое, потому что пропускал. Я одна. Пока я объясняю второму, первое переписывает буквы, а третье сидит без дела. Было двадцать девять — я успевала обойти всех. Стало пятьдесят четыре — не успеваю.
Она сложила руки.
— Вы можете дать мне ещё дров, ещё валенок, ещё похлёбки и вдвое больше детей. Только грамотных от этого прибавится не вдвое.
— Сколько вам нужно людей?
— Мне — один. — Она подумала. — А по уезду считайте сами. Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре. Чтобы вести четыре отделения порознь, надо по два человека на школу. Значит, сорок восемь недостающих.
— А семинария?
— Тамбовская выпускает двадцать два в год на всю губернию, — сказала Вера Андреевна. — Из них до пятого года доживает в школе меньше половины. Остальные уходят: кто в акциз, кто в контору на железную дорогу, кто в писари, там сорок рублей в месяц и не сыро.
Она посмотрела на него.
— Так что вы, ваше высочество, можете завтра построить в уезде ещё двадцать школ. И они будут стоять пустые, потому что сажать в них некого.
Прощаться зашли в класс.
Дети встали. Ольга, которой в декабре объяснили, что надо сказать несколько слов, и которая с тех пор ждала случая, вышла вперёд и сказала несколько слов.
Их было довольно много.
Она сообщила, что очень рада, что учиться полезно, что у неё самой уроки бывают ужасные, особенно арифметика, и что её брат уехал на Кавказ и там горы. Дойдя до Кавказа, она обернулась к карте на стене и уверенно ткнула пальцем.
— Вот сюда.
Палец стоял довольно далеко к востоку, где-то над Каспием.
— Не там, — сказали сзади.
Класс замер.
У задней парты поднялся мальчик лет одиннадцати, худой, стриженый, в чужом пиджаке с подвёрнутыми рукавами. Тот самый, кого Миша заметил в декабре: единственный во всём классе, кто тогда не обернулся на дверь, потому что стоял у карты.
Он покраснел до ушей и остался стоять.
— Как «не там»? — спросила Ольга.
— Там Каспий, — сказал мальчик. — Море. Абастуман левее.
— Ты откуда знаешь, где Абастуман?
— Вы сказали.
Ольга открыла рот и закрыла.
Миша ждал скандала. Ольга умела скандалить: она была великая княжна, ей было десять лет, и её только что поправил при всех мальчик в чужом пиджаке.
Она подошла к карте.
— Ну покажи.
Он показал.
— А отсюда как туда попадают? — спросила Ольга. — Гоша ехал четырнадцать дней.
— По железной до Владикавказа, потом по Военно-Грузинской, — сказал мальчик. — Или морем до Батума, а от Батума вверх. Тут написано.
Он ткнул в оторванный угол карты, где мелким шрифтом шли пояснения к путям сообщения.
— Тут же нет ничего. Тут оторвано.
— Тут по краю осталось, — сказал он.
Ольга наклонилась и стала читать по краю, и они простояли так минуты три, и Миша их не трогал.
— Тишка Кулаков, — сказала Вера Андреевна вполголоса. — Тот самый, что через день ходил. С декабря ходит каждый.
— И как учится?
— Он у меня в первом отделении, — сказала она. — Второй год. Пропускал.
Миша посмотрел на карту, у которой стояли двое детей.
— Вера Андреевна. Стипендий на уезд пять.
— Помню.
— Одну придержите.
Глава 14
Книгу купил Бремзе.
Он купил пятьдесят экземпляров, потому что весь сбор с издания шёл в пользу пострадавших от неурожая, и записал это по благотворительной статье, а не по научной, о чём предупредил письменно.
Сорок девять разослали по земским управам присоединившихся уездов.
Пятидесятый Миша читал три вечера.
Книга называлась «Наши степи прежде и теперь» и была написана человеком, который очень сердился. Сердился он на всех разом: на тех, кто вырубил леса; на тех, кто распахал степь до последней балки; на тех, кто спрямил овраги; на тех, кто верит, что засуха — божье наказание, а не следствие двухсот лет хозяйствования. Сердился он и на самих себя, то есть на учёных, которые двадцать лет пишут отчёты и ничего не меряют подряд.
На третий вечер Миша дочитал, положил книгу и сказал вслух:
— Он третью линию мне и написал.