Василий Васильевич Докучаев принял его в апреле, в университете, между лекциями, и опоздал на двадцать минут.
Ему было сорок семь, он был громадный, бородатый, с тяжёлыми руками и с той манерой говорить, при которой собеседник довольно скоро перестаёт быть собеседником.
— Читали? — спросил он вместо приветствия.
— Читал.
— Что поняли?
— Что степь высохла не сама.
— Так, — сказал Докучаев. — Ещё что?
— Что вы не знаете, как это чинить.
Докучаев остановился.
— Кто вам сказал?
— Вы, — сказал Миша. — В четвёртой части. Вы пишете, что предлагаемые меры требуют проверки, и перечисляете шесть способов, и про пять из них пишете, что их пробовали в частных хозяйствах и что результаты противоречивы.
— Ага, — сказал Докучаев. — Читал, стало быть.
Он сел, и стул под ним скрипнул.
— Экспедиция у меня уже есть, — сказал он. — С августа. Лесной департамент, три участка: Каменная Степь в Бобровском уезде, Деркульский и Великоанадольский. Так что если вы приехали меня открывать, вы опоздали.
— Я приехал спросить, чего вам не хватает.
— Всего.
— Василий Васильевич, я тринадцатилетний мальчик с семьюдесятью тысячами в год, — сказал Миша. — «Всего» я вам не дам. Назовите три вещи.
Докучаев посмотрел на него внимательнее.
— Хорошо, — сказал он. — Три так три.
Он загнул палец.
— Первое. Годы. Не деньги — годы. Мне дали смету на четыре, а нужно на двадцать пять.
— Двадцать пять?
— Двадцать пять, — сказал Докучаев. — И это я вам говорю честно, а мог бы сказать пять, и вы бы дали.
Он подался вперёд.
— Понимаете, в чём штука? Я сажаю полосу леса. Через четыре года это прутики. Они ничего не задерживают, потому что им четыре года. Через двенадцать это лес, и вот тогда за ним начинает копиться снег, и вот тогда весной вода идёт не в овраг, а в землю. А чтобы узнать, помогло ли, нужен засушливый год. Засушливый год приходит раз в семь-восемь лет, и один такой год ничего не докажет, потому что засухи разные. Значит, надо два. Значит, двадцать пять.
— Второе?
— Второе — мерить. Каждый день, в одном месте, одним прибором, десять лет подряд. Дождь, снег, уровень воды в колодцах, влага в почве на четырёх глубинах. Скучнее этого дела нет, платить за него никто не хочет, потому что оно ничего не производит.
— Третье?
Докучаев помолчал.
— Третье вам не понравится, — сказал он.
— Мне сегодня уже говорили эту фразу, — сказал Миша. — Через раз оказывается самым дельным. Говорите.
— Право напечатать, что не вышло.
Он положил обе ладони на стол.
— Вот как оно бывает. Даёт мне ведомство деньги на посадку. Через пять лет я обязан отчитаться. Если я напишу, что посадка на суглинке не пошла и что мы угробили четыреста рублей, — мне на следующий год не дадут ничего, и правильно не дадут, потому что у них двадцать просителей и у всех вышло. Значит, я напишу, что пошла. И все пишут, что пошла. И через двадцать лет никто в России не знает, на каких почвах что растёт, хотя посадили на миллион.
Он откинулся.
— Мне нужно, чтобы за неудачу не отнимали деньги в тот же день. Вот и всё. Больше я ни о чём не прошу.
— Согласен, — сказал Миша.
Докучаев поднял брови.
— Что «согласен»?
— Печатайте отрицательный результат. Он оплачивается наравне с положительным. Более того — если за три года у вас не будет ни одного отрицательного, я вам перестану верить.
В комнате стало тихо.
— Вы это сейчас придумали? — спросил Докучаев.
— Нет, — сказал Миша. — Я это в августе напечатал про себя. У меня в уезде число больных выросло вдвое, потому что мы стали честно считать. Я напечатал, и меня за это ели три месяца.
Докучаев смотрел на него довольно долго.
— Слыхал, — сказал он. — Не знал, что это вы.
Ардалион Ипатьевич Кожухов появился через неделю и был совершенно счастлив.
Он владел девятьюстами десятинами в Бобровском уезде, приходился свойственником кому-то в губернском собрании и узнал о деле раньше, чем о нём узнали в Лесном департаменте.
— Дело святое, — говорил он, расхаживая. — Дело святое, ваше высочество, и я первый. Вы мне отпустите средства, я посажу, а через год приедете и увидите.
— Что увижу?
— Дубки, — сказал Кожухов с чувством. — Я вам их в ряд посажу, версты полторы, вдоль оврага. Красота будет неописуемая. И отчёт представлю: столько-то тысяч штук, столько-то десятин, столько-то издержано.
— И это будет доказательством чего?
Кожухов слегка сбился.