— Того, что посажено.
— Ардалион Ипатьевич, я и без вас знаю, что за деньги в России сажают деревья, — сказал Миша. — Я хочу знать, помогают ли они. Это разные сведения.
— Помогают, — сказал Кожухов твёрдо. — Всякому известно.
— Кому известно?
— Мне известно. У меня отец сажал. У меня земля превосходная.
Докучаев, сидевший всё это время боком и молчавший с усилием, наконец не выдержал.
— Земля у вас, Ардалион Ипатьевич, — сказал он, — суглинок на плотном горизонте, с выносом на южных склонах, и она у вас третий год родит хуже, чем в восемьдесят восьмом. Я в вашем уезде разрезы бил в позапрошлом году.
Кожухов надулся.
— Земля у меня превосходная.
— Василий Васильевич с ней говорил, — сказал Миша. — Она отрицает.
Условия он поставил три, и все три Кожухову не понравились.
Первое: рядом с обсаженной полосой остаётся необсаженная, той же длины, на том же склоне, той же земли. Её не трогают десять лет. Ничего не сажают, ничего не пашут иначе, ничего не улучшают.
— Как не трогают? — не понял Кожухов. — Это ж пропадёт зря.
— Это и есть работа, — сказал Докучаев. — Без неё вся посадка ничего не стоит. Через десять лет вы мне скажете, что на посаженной полосе урожай хорош. А я вас спрошу: по сравнению с чем? С прошлым годом? Так прошлый год был другой. С соседним уездом? Так там дожди другие. Мне нужна та же земля, тот же склон, тот же год и та же погода — и разница только в том, посажено или нет.
Второе: измерения ведут не работники Кожухова, а два человека Экспедиции, живущие на месте, и записи их принадлежат не Кожухову.
Третье было хуже всего.
— Показывать, — сказал Миша. — Дважды в год, в назначенные дни, на участок пускают всякого, кто придёт. Крестьян окрестных деревень — прежде всех.
Кожухов побагровел.
— Ко мне? В имение? Мужиков?
— На участок, — сказал Миша. — Не в дом.
— Ваше высочество, вы, простите, деревни не знаете. Пустишь одного — придут сто. Потопчут, поломают, растащат жерди.
— Ардалион Ипатьевич, если через десять лет окажется, что ваша полоса держит воду, а соседняя нет, — кто это должен увидеть?
— Учёные и увидят. Напечатают.
— Печатное они не прочтут, — сказал Миша. — А поле увидят. И через год начнут сажать сами, на своих десятинах, без всяких денег, потому что своими глазами. Ради этого всё и затевается. Иначе я оплачиваю вам полторы версты дубков и красивый отчёт, а этого добра в России и без меня достаточно.
Кожухов уехал думать и через месяц согласился, выторговав, чтобы дни показа назначались не в страду.
В Бобровский уезд поехали в конце мая, когда земля просохла настолько, чтобы копать.
Копали двое: студенты-практиканты, оба лет по двадцати трёх, оба в холщовых рубахах, оба к полудню чёрные до пояса. Одного звали Мошков, другого Ерёмин, и они за четыре часа выбросили из земли два аккуратных ямника в сажень глубиной.
Первый — на кожуховском поле, которое пахали лет сорок.
Второй — в двадцати саженях, у старой межи под курганом, где не пахали никогда, потому что курган считался нечистым местом и его обходили.
— Смотрите, — сказал Докучаев.
Он сидел на корточках у первой ямы, свесив ноги внутрь, и был совершенно счастлив.
Стенка была срезана начисто, лопатой, и по ней сверху вниз шли слои. Чёрный, потом бурый, потом жёлтый, а под ними что-то плотное и светлое.
— Чернозём, — сказал Докучаев, ведя ладонью. — Вот тут кончается. Меряйте.
Миша померил складным аршином. Одиннадцать вершков.
Вторую яму мерили молча.
Восемнадцать.
— Семь вершков, — сказал Докучаев. — За сорок лет. Это не смыло дождём, ваше высочество, это сдулось и сгорело. Распахали, оставили голым, ветер сверху, солнце сверху, снег зимой не держится, потому что задерживать нечем.
Он взял из первой ямы горсть и растёр в пальцах. Земля рассыпалась в пыль.
— А теперь эту.
Из второй ямы земля не рассыпалась. Она распалась на мелкие крупинки, каждая величиной с просо, и Миша, повертев их, вдруг понял, что между этими крупинками есть пустоты, а в первой горсти пустот не было никаких.
— Мошков, воды.
Мошков принёс два ведра.
Докучаев вылил первое на нетронутую землю у кургана. Вода ушла — не вся сразу, но ушла, оставив тёмное пятно.
— Считайте.
Миша считал вслух. На сорок втором вода кончилась.
Второе ведро вылили на кожуховскую пашню, шагах в двадцати.
Вода легла лужей. Полежала. Двинулась вбок, нашла борозду и пошла по борозде вниз, к оврагу, унося муть.
— Считайте.
Миша досчитал до двухсот и бросил.