— Вот и весь мой доклад, — сказал Докучаев, поднимаясь и отряхивая колени. — Дождь один и тот же. Земля одна и та же была двести лет назад. На одной он остаётся, на другой уходит в овраг. И в июле, когда сушь, у одного в корнях вода, а у другого нет.
Миша смотрел на лужу.
— Василий Васильевич. Вот это и надо показывать.
— Что «это»?
— Два ведра и часы, — сказал Миша. — Не посадки. Посадки будут через двенадцать лет, и мужик их не дождётся. А два ведра можно показать сегодня, и понимает всякий, у кого есть глаза.
Докучаев остановился.
— Мужику не надо объяснять, что такое структура почвы, — сказал Миша. — Ему надо один раз увидеть, что на одной земле ведро уходит за минуту, а на другой стоит и течёт в овраг. Дальше он сам придумает вопрос, а мы на него ответим.
— На это, — сказал Докучаев медленно, — я двадцать лет пишу книги.
— Книги пусть остаются. Только на показ возите вёдра.
Мошкову и Ерёмину платили по сорок рублей в месяц на время работ, то есть с мая по октябрь, а зимой не платили ничего, потому что зимой не копают.
Миша узнал это к вечеру, случайно, и полчаса не мог понять, почему при этом кто-то вообще идёт в почвоведы.
— А никто и не идёт, — сказал Докучаев. — Эти двое пойдут в акциз.
— Куда?
— В акциз или на сахарный завод химиками. Там сто рублей и круглый год. — Он пожал плечами. — Ерёмин, кажется, останется, у него отец учитель, он к бедности привык. А Мошков уйдёт, и я его не осужу.
Миша достал книжечку.
Он записал туда одну строку, и строка эта в точности повторяла то, что он записал в феврале в Сычёвке, в холодной комнате за перегородкой, только со сменой одного слова.
Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре, недостаёт сорока восьми.
Участков три, наблюдателей нет вовсе, а те, что есть, уйдут в акциз.
— Василий Васильевич, — сказал он. — Сколько стоит выучить одного?
— Четыре года и рублей триста в год, — сказал Докучаев. — Считая, что он и так студент.
— А чтобы он остался?
— А чтобы он остался, — сказал Докучаев, — надо платить ему зимой.
— Всего три? — спросил Бремзе.
— Три участка. Каменная Степь, Деркульский и один при Кожухове.
— И на сколько лет вы намерены обязаться?
— На двадцать пять.
Бремзе положил перо.
— Ваше высочество, — сказал он. — Попечительство существует полгода.
— Я знаю.
— Оно существует по высочайшему соизволению, — сказал Ольхин от окна.
Он присутствовал молча уже сорок минут и до сих пор не сказал ничего, что было для него много.
— То есть оно может быть закрыто отношением того же министерства, которым учреждено. В один день, без объяснения. — Ольхин повернулся. — Ваше высочество, вы сейчас намерены обещать человеку двадцать пять лет содержания от лица учреждения, которое не может обещать себе двух.
— И что делать?
— Обыкновенно ничего не делают, — сказал Ольхин. — Обещают, а потом не платят, и это называется переменой обстоятельств.
Он подошёл к столу.
— Но есть форма.
— Какая?
— Неприкосновенный капитал, — сказал Ольхин. — Вносится сумма. Она не расходуется никогда и ни на что, включая пожар и войну. Расходуется только доход с неё. В акте прописывается назначение дохода и порядок на случай прекращения учреждения — кому переходит капитал и с каким обязательством.
Бремзе поднял голову.
— Вот это, — сказал он, — я понимаю.
— Сколько нужно? — спросил Миша.
— Считайте сами. — Ольхин пожал плечами. — Четыре процента по государственной ренте. Чтобы иметь две тысячи в год, надо положить пятьдесят.
— У нас нет пятидесяти.
— У нас нет пятидесяти, — подтвердил Бремзе, не заглядывая в книгу. — У нас в проектном на первое апреля двадцать две тысячи четыреста с копейками, и половина расписана на школы.
Считали до полуночи и вышло вот что.
Пятнадцать тысяч в неприкосновенный капитал. Шестьсот рублей дохода в год — на двух наблюдателей, живущих при участках, на их жалованье и на бумагу. Только на мерку. Только на то, чтобы каждый день в одном месте одним прибором записывали дождь, снег и уровень в колодце, — и чтобы это записывали через двадцать пять лет, когда никого из присутствующих в этой комнате не будет ни в Попечительстве, ни, возможно, на свете.
Всё остальное — посадки, приборы, разъезды, подготовка молодых агрономов — шло обыкновенным порядком, из проектного, с ежегодным утверждением.
— То есть, — сказал Докучаев, когда ему это изложили, — деревья вы мне можете срезать хоть через год.