— Папа́, я хотел спросить.
— Спрашивай.
— Почему у лошадей есть записи, а у нас нет?
Отец поднял голову.
— Чего?
— В конюшне на каждую лошадь заведена карточка. Промеры, вес, что ела, чем болела, кто смотрел и когда. Каждый год пишут заново, и старое не выкидывают. — Миша говорил ровно, как заранее решил. — А про нас ничего не пишут.
— Про вас, — сказал отец, — пишут в газетах. Больше, чем надо.
— Я не про газеты. Я про то, что если Гошу спросить, лучше ему или хуже, чем в ноябре, никто не ответит. Доктор на вокзале сказал «значительно лучше». Я спросил — на сколько. Он не понял вопроса.
Отец отложил перо.
Он смотрел на сына с тем самым неудобным вниманием, что и в понедельник, и Миша заставил себя не отводить глаз.
— И что ты предлагаешь? — спросил отец. — Чтобы нас всех каждый год щупали?
— Чтобы каждый год записывали. Одно и то же, в один и тот же месяц, одним и тем же порядком. Рост, вес, что болело, сколько дней лежал. И чтобы прошлогоднее лежало рядом.
— Как в полку, — сказал отец.
— Как в полку.
Отец фыркнул.
— В полку это делают для того, чтобы знать, кого списать.
— В полку это делают для того, чтобы знать, когда человек начал слабеть, — сказал Миша. — А не когда он уже упал.
Мама подняла голову от рукоделия.
— Саша.
— Что «Саша»?
— Он прав.
— Он мальчишка, который начитался.
— Он прав, — повторила мама. — Если бы у нас были записи с восемьдесят девятого года, я бы сейчас знала, что мне отвечать, когда мне говорят «значительно лучше».
Она сказала это спокойно и не глядя на мужа, и в комнате на секунду стало очень тихо. Отец потёр бороду.
— Ну, — сказал он. — Ладно.
Он сказал «ладно» тем тоном, каким уступают не доводу, а жене, и Миша понял, что выиграл, и обрадовался.
Вызвали лейб-медика. Лейб-медик был стар, суховат и выслушал изложение мальчика с лицом человека, которому объясняют устройство его собственного дома. Потом, впрочем, задал два дельных вопроса, из чего Миша заключил, что старик умнее, чем показывает.
— Составьте список, — сказал отец. — Кого, когда, что писать. И чтобы без цирка. Никаких консилиумов, никаких немцев, ничего этого я в доме не потерплю.
— Разумеется, ваше величество.
— И меня в свои списки не пишите.
— Папа́…
— Меня, — сказал отец с удовольствием, — мерить нечего. Я и так весь на виду.
Он развёл руками, показывая, до какой степени он весь на виду, и мама засмеялась, и Ксения, заглянувшая в дверь, спросила, над чем смеются, и стало шумно, и разговор кончился.
Лейб-медик записал на листке пять имён.
Миша ушёл довольный. У него получилось с первого раза, без скандала, за один вечер, и он думал по дороге, что взрослые в этом веке гораздо сговорчивее, чем принято считать.
Он не пересчитал имена в списке.
Агафья Тихоновна принесла чай в понедельник вечером, поставила стакан и не ушла.
Она стояла у стола, комкая передник, и Миша, поднявший на неё глаза, сначала подумал, что случилось что-то с Ольгой.
— Что?
— Ваше высочество, — сказала Агафья. — Я вам письмо принесла.
Она достала его из-под передника — сложенный вчетверо лист серой бумаги, обтёршийся на сгибах до дыр.
— От племянницы. От Прасковьи. Гущина она по мужу, в Сычёвке живёт, Козловского уезда.
— Давно?
— Третье. — Агафья смотрела в стол. — С февраля пишет.
— И вы молчали?
— А что говорить-то. — Она пожала плечами. — Просить стыдно.
Миша развернул лист.
Читать было трудно. Не почерк — почерк как раз был хороший, ровный, учительский. Трудно было другое.
«Милая тётенька Агафья Тихоновна, кланяюсь вам и сообщаю, что живём мы плохо».
Дальше шло, как живут.
Ржи не осталось с осени. Хлеб пекут с мякиной, а у кого нет и мякины, тот с лебедой. Ссыпной магазин пустой — ссыпали в него в позапрошлом году и с тех пор не ссыпали. Корову свели ещё в январе. Муж ушёл в Козлов на заработки в марте, к севу не вернулся и не пишет, и жив ли, неизвестно.
Фельдшер уехал в город и не вернулся.
Ссуда объявлена. Выдают по спискам. Списки составляет волостной писарь.
«В список нас не внесли, по каковой причине, нам неизвестно».
Миша остановился на этой строке.
Он перечитал письмо с начала, теперь уже иначе, и увидел то, что просмотрел с первого раза.
Письмо было написано двумя людьми.
Первая половина шла бабьим голосом: живём плохо, корову свели, мужа нет. А потом, ближе к середине, речь выпрямлялась. Появлялись «по каковой причине», «ссыпной магазин», «недоимка отсрочена, однако взыскивается». Тридцатичетырёхлетняя баба, не умеющая читать, не говорит «недоимка отсрочена, однако взыскивается». Так говорит человек, который сидел на волостном сходе и слушал, что там читали вслух.